Ирина Баранчеева

Бегство в Венецию

Quasi una fantasia

Ирина Баранчеева Торнелло



(Отрывок из романа)

Константин Сомов «Арлекин и дама», 1921 г. В 1910 году молодая женщина приезжает с мужем в Париж в свадебное путешествие и встречает неизвестного итальянского художника. Пятьдесят лет спустя она, уже известная поэтесса, едет на Сицилию за престижной литературной премией и узнает, что ее далекий, мимолетный возлюбленный стал знаменитым. Воспоминания во время этого путешествия – между сном и реальностью – возвращают ее в прошлое, заставляя заново пережить магические месяцы любви на Монмартре, закончившиеся «бегством в Венецию».
В главных героях смутно угадываются черты Анны Ахматовой и Амедео Модильяни? Это они? Конечно, нет. Но, может быть, это их расплывчатые отражения, их двойники, оставшиеся по ту сторону зеркала...

Посв. Марио

1.

Целую неделю после возвращения из Италии большая Анна почти не выходила из своей комнаты и даже редко вставала с кровати, измученная долгим путешествием на поезде через всю Европу и переполненная впечатлениями и всеми теми сильными и противоречивыми чувствами, которые оно в ней вызвало. Большую часть времени она находилась в какой-то странной полудреме, сменявшейся тяжелыми и беспокойными снами, от которых она пробуждалась с ощущением головной боли и горьковато-металлическим привкусом во рту. Сердце щемило, и она чувствовала опустошающую слабость и ноющую боль во всем теле, к которым примешивалось странное чувство безвозвратной потери и близкого конца ее жизненного пути, который по возвращении в Питер она видела все яснее и отчетливее.
По временам большая Анна открывала глаза и медленно обводила взглядом свою маленькую комнатку, гордившуюся францисканской простотой, подолгу задерживаясь на рисунке, который в скромной рамке висел над ее кроватью, напоминая о счастливых днях молодости. Строгие и скупые линии на белой плоскости листа точно очерчивали ее знаменитую прямую челку до бровей и горбоносый профиль, а сама поза лениво раскинувшейся на кушетке красавицы переносила ее в далекое прошлое, которое неожиданно заново всколыхнулось в ней во время недавнего, нежданного и негаданного путешествия вплоть до солнечного острова Сицилия.
Днем она слышала доносившиеся снаружи громкие голоса детей, играющих во дворе, щебет воробьев в желтеющей кроне росших под окном лип, которые летом распространяли тонкое благоухание, вливавшееся в приоткрытую форточку. Сентябрь, шурша опадающей листвой, подходил к концу. Осень, вспрыскивая дождями, набирала силу, но по утрам, когда солнце робко освещало ее нищенскую комнату, большой Анне казалось, что ее сердце, застывшее за десятилетия унижений, неожиданно оттаивает и распускается навстречу чему-то новому, неизведанному и прекрасному.
Время от времени в коридоре ее коммунальной квартиры слышались торопливые шаги и раздраженные голоса соседей. На кухне что-то жарилось с шипением, распространяя отвратительный запах топленого сала. Три раза в день, с точностью швейцарских часов, в дверь ее комнаты раздавался тихий, но настойчивый стук, и падчерица большой Анны, дочь ее, кажется, третьего мужа, вносила ей на подносе еду.
Большая Анна лениво приподнималась, опираясь локтем на подушку, и с отвращением обозревала бледный ячменный кофе в чашке, разбавленный молоком, или плавающую в бульоне куриную ножку, или что-то еще, что умудрялась приготавливать для нее Ирина, приходившая в ужас от ее абсолютной апатии. Но большой Анне есть не хотелось, да и жить в общем-то тоже, однако она усилием воли заставляла себя вставать, накидывала старый выцветший халат на свое располневшее и обрюзгшее тело бывшей богини и, гордо держа голову, шествовала по коридору в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок и с тоской взглянуть в тусклое зеркало на свое отражение, пугавшее мертвенной бледностью и потусторонним выражением черных татарских глаз.
Она очень медленно, с трудом и невероятными усилиями возвращалась на грешную землю из того зазеркалья, каким стало для нее неожиданное путешествие в Италию за престижной литературной премией, которую ей присудили, несмотря на зубовный скрежет правления Союза писателей, откуда она в свое время была исключена. Но для нее самой, лишенной тщеславия, это путешествие было ценно не как запоздалое признание ее поэтических заслуг, в которых она порой сама сомневалась, но как встреча с прошлым, со всем тем дорогим, что много лет назад у нее было насильственно отнято. И теперь, возвратившись в свой мрачный подвал, как она называла комнатку, милостиво оставленную ей семьей ее мужа после его смерти, она впала в какое-то странное оцепенение и безразличие по отношению к окружавшему ее миру, которые пришли на смену той остроте ощущений и всплеску чувств, которые она испытала за границей.
Все началось, когда они подъезжали к Венеции. В глаза большой Анны властно ударил безбрежный простор лагуны, сменивший зеленые равнины северной Италии, и она рывком, довольно неожиданным для ее пожилого возраста и грузного телосложения, приникла к окошку. Она чувствовала, как ее сердце катится куда-то вниз от этого захватывающего воображение пейзажа. Холодное металлически-серое водное пространство сжимало ее в своих мощных объятиях, рождая легкое ощущение страха. Казалось, их поезд, как корабль, неторопливо рассекал стальные волны лагуны, приближаясь к гавани. Низко-низко над водой кружились белые чайки, а на горизонте вырисовывались призрачные силуэты бороздивших моря кораблей, терявшиеся в туманной дымке.
Она уловила за собой легкое движение воздуха. Аня, девятнадцатилетняя внучка ее мужа, сопровождавшая ее во время поездки, неслышно встала со своего места и оказалась у нее за спиной. Вместе, не отрывая глаз, они любовались лагуной, и это видение в большой Анне неожиданно воскресило образы детства, когда с родителями или с гувернанткой она на лето возвращалась из Петербурга в Крым, и, пересекая узкий перешеек Перекопа, из северной чахлой весны попадала в фантастический мир с бескрайним – до горизонта – морем, с горами, рисующими сказочные профили гигантов в сияющем голубизной небе, с благоухающими магнолиями и высокими черными кипарисами. Однако белые чайки, напомнившие ей образы одного стихотворения, теперь направили ее мысли совсем в другое русло и заставили вспомнить того человека, с которым она в первый раз попала в Венецию.
Большая Анна испытала острое разочарование, когда из окошка поезда увидела новое здание Венецианского вокзала, из стекла и бетона, неприятно поразившее ее своими современными конфигурациями, которые не имели ничего общего с классической красотой этого города.
Остановка в Венеции обещала быть короткой. Проводник, бегло говоривший по-французски, предупредил их об этом заранее, и маленькая Аня расстроилась, смертельно ужаленная обидой, что город, который она так мечтала увидеть, останется для нее только образом с цветной туристической открытки. Следя через толстые стекла поезда за суетой на платформе, откуда в купе доносились крики носильщиков и лязг дверей, впускавших и выпускавших путешественников изо всех стран мира, она колебалась, не спуститься ли ей на минуту, бегом пересечь перрон и здание вокзала и хотя бы на миг увидеть плещущийся под ногами Большой канал, окруженный каменным кружевом дворцов. Но большая Анна остановила ее спокойным и величественным жестом.
«Не стоит, дитя мое, - устало сказала она. – Поверь мне, в Венецию надо приезжать вдвоем и… по возможности влюбленными. Я знаю, о чем говорю. В первый раз я приехала сюда безумно влюбленная и была очарована этим городом. Во второй раз моим спутником был человек, которого я, как мне казалось, перестала любить, и здесь же я испытала тоску и смертельную скуку однообразия».
Она заметила, как маленькая Аня искоса недоверчиво взглянула на нее и, поджав губы, забилась в угол купе, и принялась следить за суетой на платформе, заполненной туристами с беззаботными загорелыми лицами, которым выпало счастье свободно путешествовать по всему миру и наслаждаться созданиями человеческого гения прошлых веков, тогда как бедная девочка принадлежала к той распространенной категории советских граждан, для которых вероятность во второй раз переступить границу была почти вероятна нулю.
Маленькая Аня была умна и не заблуждалась насчет своего положения. Она была всего лишь сопровождающей «тети Ани», и ее, прежде чем выпустить в «капиталистическую страну», натаскивали и дрессировали в соответствующих органах по поводу того, как она должна была вести себя, как отвечать на вопросы, которые, по мнению инструкторов, непременно должны были последовать, как одеваться, не носить штопаного белья и еще многое другое, что, однако, на удивление быстро выветривалось у нее из головы по мере того, как они все дальше удалялись от границ СССР.
То, что она не увидит Венецию, было для маленькой Ани самым большим разочарованием за это долгое и необычайно интересное путешествие по Европе, и она невольно завидовала большой Анне, восхищаясь ее внутренней свободой и той легкостью, с какой она принимала лишения и ограничения, в изобилии выпавшие на ее долю.
Поезд простоял в Венеции не больше пятнадцати минут – ровно столько, сколько понадобилось для того, чтобы выпустить сходивших здесь пассажиров и принять новых. Затем двери с грохотом захлопнулись, и, дав предупредительные гудки, состав неслышно оторвался от платформы и начал набирать ход. На город густой пеленой спускались сумерки, и на платформе зажглись фонари, провожая путешественников. Они снова пересекли, но теперь в обратном направлении лагуну, почти растворившуюся за окном в вечерней мгле, разошлись с приближавшимся к Венеции поездом, ослепившим их сиянием огней, и выбрались на простор Паданской равнины, которая в этот сумрачный час представляла собой лишь некое подобие бесформенного лунного ландшафта.
Большая Анна, прикрыв глаза, погрузилась в дрему. Маленькая Аня, нахохлившись и скрестив руки на груди, безразлично смотрела в окно на темное месиво пейзажа, прорезаемое одиноким, слабым светом расположенных вдоль железнодорожной линии фонарей. Она, северянка, привыкшая к российским городам, щедро струившим на землю свет своих больших окон, не сразу свыклась с кромешной темнотой средиземноморской Италии, стыдливо прячущей частную жизнь своих семей за непроницаемыми жалюзи.
Маленькую Аню раздирали противоречивые чувства. Тысячи мыслей возникали и испарялись в ее усталом сознании, но одна из них особенно настойчиво сверлила ее мозг, и когда большая Анна на минутку открыла глаза, девочка осторожно сказала: «А я думала, что вы были в Венеции только один раз, тетя Аня…»
Большая Анна слабо улыбнулась и вновь величественно прикрыла глаза. Сейчас ей не хотелось ни о чем рассказывать, не хотелось отвечать на вопросы, и даже сам звук человеческого голоса, грозивший вырвать ее из спасительных объятий тишины, причинил бы ей боль. Однако невинный вопрос маленькой Ани невольно направил ее мысли в ту часть прошлого, которая была ей особенно дорога и вследствие этого тщательно скрываема.
«Мы помним не то, что было на самом деле, а то, что нам приятно вспоминать», - не раз говорила она друзьям, наслаждаясь словесной эквилибристикой придуманного ей афоризма.
Она не раз повторяла его разным людям при разных обстоятельствах и под конец сама начала верить в него, хотя глубинный его смысл, кажется, открылся ей именно в этом полутемном купе поезда, уносившего ее из Венеции, которая навсегда запомнилась ей терпким запахом каналов и шелестом рассекающих волны гондол. Она не жалела, в отличие от маленькой Ани, что у них не было времени сойти с поезда, чтобы увидеть город. Она подозревала, что встреча с ним принесла бы ей больше разочарования, чем радости. Венеция помнила ее молодой, безрассудной и до безумия влюбленной, так стоило ли показываться ей безобразной старухой на закате ее дней?
Большая Анна закрыла глаза, и Венеция с необыкновенной ясностью вновь встала перед ней, как будто она оставила город только вчера. Она часто видела его во сне, и даже не саму Венецию, а только их приезд с Додэ, когда в нежно-розовом свете утра они, держась за руки, сошли с поезда, и ей на полупустом перроне первыми бросились в глаза тяжелые бронзовые фонари, струившие слабый свет, сливавшийся с первыми лучами солнца. Перед ними возвышалось старое здание вокзала с двумя башенками и круглыми часами посередине, которые никогда не показывали время точно. На минуту они остановились в дверях, и Анна увидела ступеньки, ведущие с маленькой площади вниз, к каналу. Додэ, улыбающийся, с блестящими от возбуждения глазами, полной грудью вдыхал легкий венецианский воздух, пропитанный морскими запахами, и увлекал ее за собой по ступенькам к причалу, где ласково плескалась зеленоватая вода и покачивались черные гондолы. Она запомнила большой серебристый купол церкви San Simeone Piccolo на противоположном берегу и слева перекинутый через Большой канал мост, за которым пряталась чудесная Венеция с византийским собором святого Марка, отстроенной заново – после крушения - колокольней и Дворцом дожей. На этом сон заканчивался, и она просыпалась, не будучи в полной мере уверенной в том, случилось ли все это с ней на самом деле или это были только ее мечты, превратившие фантастические образы в реальность.
Позже, когда они улеглись спать, и во всем вагоне погас свет, большая Анна долго не могла заснуть, в мельчайших подробностях вспоминая первую встречу со сказочным городом на воде, и перед ее широко раскрытыми глазами в темноте проходила галерея образов и начало той истории, которая закончилась – увы, слишком быстро - именно в Венеции, куда они с Додэ бежали от себя самих и от той неизбежности, которая, как убийца, ходила за ними по пятам.
М. Торнелло «Женский профиль» Она вспомнила, что в тот далекий и душный июньский вечер 1910 года, когда они с Колей под самый конец их неудачного свадебного путешествия в Париж оказались в переполненной богемными представителями «Ротонде», она была уставшей, и ее раздражал резкий свет желтых ламп, затоплявший небольшую залу. В «Ротонде» было шумно и накурено и, как накануне конца света, царило бесшабашное веселье. У нее начинала болеть голова. Слишком громко разговаривали за соседними столиками, слишком громко звякали чашки за стойкой бара, видневшейся в проеме с откинутой портьерой, слишком громко играл на гармошке зашедший в кафе уличный музыкант, которого здесь все хорошо знали. Ужин оказался холодным и невкусным, пустые тарелки вызывали в Анне чувство жалости к себе самой. Коля, положив руку на спинку соседнего стула и время от времени окидывая залу и ее странных посетителей насмешливым взглядом, вполголоса беседовал с подсевшим к ним петербургским знакомым, литератором средней руки, искавшим признания в Париже.
Анна, не принимавшая участия в разговоре, с тоской смотрела вокруг, мечтая поскорее вырваться из этой душной, пропитанной ядовитыми парами атмосферы, и одновременно с горечью подводила неутешительные итоги первых недель ее супружеской жизни, которая в будущем не обещала ничего отрадного. Свадебное путешествие, несмотря на классическую красоту и элегантность Парижа, начинало давить на нее своей однообразностью, и она все чаще опасалась того, что они с Колей совершили ошибку, слишком поторопившись связать свои судьбы.
Додэ вырос перед ней неожиданно – среди гама, вавилонского смешения звуков, цветов и языков, в испарениях сигаретного дыма. «Je suis juif. Vous me permettez de faire votre portrait, madame?» - спросил он.
«Я еврей. Позвольте нарисовать ваш портрет, мадам?»
Анна недоуменно подняла на него глаза, заметив, что и Коля заинтересованно смотрит в его сторону, бледнея и медленно меняясь в лице.
Незнакомец держал в руках синюю папку с рисунками и белыми, еще неиспользованными листами, и во всем его облике, от распахнутого темно-синего вельветового пиджака, выдававшего несвежую рубашку, до ярко-красного старенького фуляра, небрежно обмотанного вокруг шеи, безошибочно угадывался художник, вынужденный ради нужды под вечер приходить в кафе и рестораны Монпарнаса, чтобы рисовать портреты скучающих путешественников, одними из которых оказались они. В то время «Ротонда» была переполнена подобными типами, но этот запоминался сразу. Возможно, оттого что он был красив, как Аполлон, и особенно поражали его пронзающие черные глаза на смуглом лице и пробивавшаяся на висках – при его молодости – седина. Его французский был отнюдь не безупречным, и еще больше чем еврей в нем угадывался итальянец, чья солнечная кровь бурлила в туманном и сыром Париже.
«Ну и воспитаньице», - вполголоса хмыкнул Коля, откинувшись на спинку стула и выжидательно скрестив руки на груди. Искоса поглядывая на Анну, он ждал ее решения, не вмешиваясь, но, судя по всему, рассчитывая на то, что здравый смысл не изменит его молодой жене. Однако Анне итальянец понравился, даже слишком, и потому, стараясь не смотреть в потемневшее от ярости лицо Коли, она улыбнулась и вежливо пригласила его сесть.
«У вас красивый и необычный профиль, мадам, - кладя рядом с собой папку, учтиво заметил художник. – Могу я попросить вас повернуться в профиль?»
Анна послушно повернула голову к цинковой стойке бара, где в гуще дыма весело переговаривались между собой завсегдатаи и черноусый официант в белом фартуке выделывал акробатические фокусы, с неестественной быстротой наполняя бокалы. Краем глаза она заметила, что итальянец открыл папку, достал толстый графитный карандаш и на несколько секунд замер, впившись в ее лицо долгим и проницательным взглядом, как будто желая навсегда запечатлеть его черты в своей памяти, а затем решительно опустил глаза, и его карандаш с впечатляющей быстротой заскользил по белой поверхности листа.
«Ваша спутница красива необычайной, редкой красотой. Для художника настоящее счастье найти подобную модель», - примирительно сказал он, обращаясь к Коле и, по-видимому, стараясь сгладить неловкость нависшего над ними молчания.
Но Коля упрямо не отвечал. Иногда он умел быть на редкость противным. Он молчал, окаменев в смешной позе, со скрещенными на груди руками, напоминая оперную статую Командора. Голова Анны была повернута к нему затылком, но она каждой клеточкой своего тела ощущала его глухой гнев и плохо скрываемую ярость из-за ее самовольного поступка. Было ясно, что впереди ее ждал далеко не приятный остаток вечера, но как часто случалось с ней еще в детстве, опасность возбуждала ее смелость и желание независимости. В тот момент она чувствовала себя готовой своевольничать и не подчиняться никому, и Коля догадывался об этом.
Итальянец на изумление быстро окончил работу и с какой-то наивной, детской радостью протягивал Анне рисунок, не сводя с нее угольных глаз и даже не думая скрывать своего восхищения перед ее странной и дикой красотой, которая притягивала многих.
Анна взяла в руки рисунок и в свою очередь задержала взгляд на художнике. Он был необыкновенно, поразительно хорош, и рядом с ним Коля показался ей настолько незначительным и лишенным привлекательности, что она, усмехнувшись про себя, простила его невольную ревность. Как ни странно, мужчины ревнуют к внешности другого гораздо больше, чем женщины, подумала она, а итальянец, в этом не было никаких сомнений, был красив божественной, аристократической красотой. Он был высок и сложением напоминал античную статую. Его глубокие темные глаза светились особенным светом, а лицо с точеными чертами библейского Иосифа, уже отмеченное синими тенями вокруг глаз и прорезавшими лоб ранними морщинами, несло на себе тот отпечаток греха и страдания, который особенно привлекателен для молодых дам. Анна заметила, что он был небрит и одет довольно небрежно, но в то же время не оставляло сомнений и то, что он происходил из хорошей семьи. Об этом говорили его красивые, холеные руки, элегантно державшие карандаш, изысканные манеры и то поистине королевское достоинство, которым был отмечен весь его облик.
Нетрудно было догадаться, что он был беден, раз вынужден был искать покупателей в таком дешевом кабаке, каким тогда была «Ротонда». Но ни скудость обстановки, ни окружающая его нищая богема, не могли зачеркнуть того почти сверхъестественного обаяния, которое притягивало к нему женщин. За ним действительно можно было пойти на край света и совершать глупости, и в тот момент, когда он окинул ее взглядом, полным дерзости и желания, Анна почувствовала, что ради него готова пренебречь правилами приличия, и это настолько испугало ее, что она поспешила опустить глаза и взглянуть на рисунок.
Ее горбоносый профиль и низкая челка резко выделялись на белой плоскости листа, а изгиб шеи и плеч был очерчен торопливыми, ломанными, но на удивление точными линиями. Однако тогда, захваченная вихрем противоречивых чувств, Анна не оценила всей новаторской простоты этой работы, которая скорее разочаровала ее. Так вот чем объяснялась быстрота исполнения, обиженно подумала она и молча протянула рисунок Коле, который, мельком взглянув на него, ядовито заметил: «А что же ты ожидала? Найти Веласкеса в сточной канаве?»
Художник внимательно наблюдал за ними, лишенный возможности проникнуть в смысл их разговора на незнакомом ему языке, но от него, по-видимому, не ускользнуло ни Колино недовольство, ни невольное разочарование Анны.
«Мадам не нравится ее портрет? – обеспокоенно спросил он. – Дайте его мне. Я порву его и взамен сделаю другой, пожалуй, в более классическом стиле».
Он уже протягивал руку за рисунком, и, что Анну возмутило больше всего, Коля, казалось, был совсем не прочь отдать его на растерзание, если бы она резко не вмешалась, выхватив рисунок из его рук и прижав к груди: «Нет, мсье, это ваш труд и он заслуживает уважения. Вы сделали, возможно, мой лучший портрет».
Она чувствовала, как ее голова начинала кружиться, и она не в полной мере отдавала себе отчет в том, что делала и говорила. Но одна мысль неотступно преследовала ее – она никому не позволила бы унизить художника, который уже безраздельно завладел ее воображением.
«Дай же ему что-нибудь», - прошипела она совершенно опешившему Коле.
«Он заслужил вознаграждение. Дай ему несколько франков», - голос Анны становился злее и настойчивей, поскольку Коля, по ее мнению, совершенно потерял не только дар речи, но и ощущение времени и пространства.
Ее слова привели его в чувство: Коля встрепенулся и, некстати усмехаясь, достал бумажник, и начал, не торопясь, перелистывать банкноты. Со стороны могло показаться, что он боится дать слишком много, и это еще больше разозлило Анну, открывшую в муже низменные черты скаредности. Однако когда желанная бумажка, которую Коля посчитал вполне достаточной за это не слишком удавшееся произведение, уже была готова перекочевать из его модного портмоне в скорее всего дырявый карман художника, тот, наблюдавший за этой сценой с легкой улыбкой, театральным жестом захлопнул папку и, резко отодвинув стул, поднялся со своего места.
«Благодарю вас, господа, - с чувством достоинства произнес он. – Я и так вознагражден: я сделал портрет красивейшей женщины, которую мне только довелось встретить. Позвольте вашу руку, мадам».
Он почтительно коснулся ее руки кончиками губ и вскинул на Анну глаза, ради которых она уже была готова идти на любые преступления.
«Bonsoir, madame, monsieur».
«Приятного вечера, мадам, мсье», - небрежно поклонился он побелевшему от злости Коле и удалился в другой конец переполненной залы, где сдержанно беседовала небольшая группа англичан.
На несколько секунд за их столиком наступило молчание. Анна, опустив глаза, изучала лежавший рядом с пустой кофейной чашкой рисунок и испытывала непередаваемое чувство стыда. Коля шумно выпустил воздух из ноздрей и, едва сдерживаясь от ярости, убрал отвергнутые деньги в бумажник, вновь аккуратно вложил его во внутренний карман пиджака, а затем взял стоявшую перед ним недопитую рюмку с коньяком и опрокинул ее в рот. Анна заметила, что его пальцы дрожали.
«Ну что, ты хотя бы довольна?» - спросил он ледяным голосом, явно опасаясь ее короткого «да», но Анна решила объявить перемирие. «Мы скучали. Этот бродячий художник немного развлек нас. Не понимаю, что ты видишь в этом плохого», - устало сказала она. «Надеюсь, по крайней мере ты веришь в то, что говоришь, - сухо ответил Коля и добавил. – А этот чудовищный рисунок я бы на твоем месте порвал…»
Она промолчала, не желая обострять ситуацию, а также потому, что атмосфера ресторана стала неожиданно тяготить ее. Ей хотелось вернуться в гостиницу, хотелось остаться наедине со своими мыслями и лучше разобраться в том, что произошло с ней этим вечером в «Ротонде». Неужели она влюбилась? Эта мысль показалась ей настолько дикой, что она тут же с негодованием отвергла ее. Но тогда отчего же ее раздражала окружающая обстановка, гам и громкие голоса посетителей? Отчего она до глупости злилась на то, что тот самый художник, который еще несколько минут тому назад сидел напротив, пожирая ее восхищенным взглядом, теперь бегло, привычными штрихами набрасывал портрет рыжей англичаночки, рассыпая ей комплименты?
«Я устала, у меня разболелась голова», - сказала Анна, но Колю не надо было долго упрашивать, чтобы покинуть это ненавистное заведение. Он тотчас подозвал официанта.
Пробираясь в проходе между близко расставленных столиков, ей запомнились освещенное улыбкой лицо рыжей красавицы, широкие плечи художника и лежащая рядом с ним на столике раскрытая синяя папка.

2.

Об окончании вечера Анне вспоминать не хотелось. В номере гостиницы, куда они вернулись уставшие и опустошенные после полного событий дня, Коля окончательно вышел из себя и наговорил ей грубостей. Она полулежала в кровати, облокотясь на подушку, и холодно и зло отвечала на его обвинения, не желая оправдываться и не стараясь его успокоить. Она понимала, что с ее стороны это было не совсем честно, ведь Коля искренно любил ее, но что было делать? Она хотела казаться современной, хотела независимости и свободы. Тогда это было в моде. Женщина должна была быть недоступной, ускользающей и коварной, и она согласилась играть эту глупую роль, которую возложили на нее другие.
Самое ужасное было в том, что в тот роковой вечер Коля в припадке ревности действительно порвал ее портрет. Она помнила, как прыжком, с ловкостью кошки, соскочила с кровати и вцепилась в его руку ногтями. Его большие серые глаза расширились от ужаса, и в какой-то момент ей показалось, что сейчас он даст ей пощечину. Но, к счастью, Коля отступил, молча капитулировал перед ее гневным, немигающим взглядом.
Сжав побелевшие губы, она подобрала обрывки своего несчастного изображения, которые казались ей осколками разбитого счастья. Ее портрет было невозможно спасти: неровная линия обрывала ей горло, а голова с горбоносым профилем и низкой челкой казалась вытащенной из-под гильотины, напоминая о том, что она была принесена в жертву мужскому самолюбию и неистовству страстей.
Тем вечером Анна долго не могла заснуть. Лежа на спине, она не мигая смотрела в темный прямоугольник окна за легкими белыми портьерами и прислушивалась к доносившимся снаружи звукам. Окно их комнаты выходило во внутренний двор, вытянутый наподобие неправильного треугольника, и комнату напротив занимала еще одна молодая пара, скорее всего молодожены, как и они с Колей, приехавшие в Париж в свадебное путешествие. По утрам Анна следила сквозь полуприкрытые шторы, как молодой человек простоватой наружности и крепкого телосложения, играя мускулами, обнимал тонкую красивую девушку с распущенными каштановыми волосами. Почему-то он казался ей моряком, вернувшимся из дальнего плавания и изголодавшимся по поцелуям и ласкам возлюбленной. Своей безыскусной простотой эта парочка напоминала ей героев картины Эдуарда Мане «Аржантей». По виду они были провинциалами, и Анна думала о том, что впереди их ждет спокойная, скучная жизнь в одном из тихих, забытых Богом городишек, где они откроют бакалейную лавку или трактир, нарожают кучу детей и под конец будут похоронены на местном кладбище под монотонное бормотание кюре и всхлипывания многочисленной родни.
М. Торнелло «Ню» Однако не оставляло сомнений и то, что это короткое путешествие в столицу они запомнят как самое яркое событие их жизни вместе с первыми безумными ночами, наполненными страстью, негой и пламенным чадом любви, о которых говорили их опустошенные по утрам лица и неторопливость движений.
Совсем иное происходило в их с Колей грустном дешевом номере. Анна испытывала чувство непереносимого стыда, вспоминая мучительность их ночных столкновений, ее полное невежество и его мальчишескую неуклюжесть, которые ухудшали положение до такой степени, что при утреннем свете, встречаясь глазами, они оба краснели и старались побыстрее прикрыть свои обнаженные и бесконечно далекие друг от друга тела.
Тот странный итальянский художник, свободно и бесстыдно пожиравший ее глазами при Коле, разбудил в Анне неведомые и ранее не испытанные чувства. Воспоминание о нем волновало и будоражило ее воображение, когда она представляла себе его совершенную фигуру Адониса и обжигающий взгляд в темноте этой комнаты, где рядом с ней мирно посапывал Коля, измученный после бурного вечера в «Ротонде» и последовавшей за ним баталии. Она прислушивалась к отдаленному звуку льющейся воды и позвякиванию тарелок в мойке, которые доносились из кухни соседнего ресторана. Этот звук в тишине ночи беспокоил ее и навевал грустные мысли о скором возвращении в Петербург, где для них вскоре должна была начаться повседневная жизнь, которую она заранее ненавидела и боялась.
Все чаще Анна спрашивала себя – чего для нее было в первом путешествии в Париж больше: восторга или разочарования? Она вспомнила, как жадно ждала встречи с этим городом, как глубоко вдыхала его особенный весенний воздух на перроне вокзала Gare du Nord, восхищаясь элегантностью парижской толпы и царившей вокруг атмосферой беззаботной легкости.
Коля с видом заправского парижанина, поскольку в юности он провел здесь несколько зим, спешил показать ей городские достопримечательности. В один из первых дней он повел ее смотреть еще дискутируемое приобретение столицы, «ее ровесницу» – башню Эйфеля, которая Анне не понравилась. Она не могла понять красоты этой экстравагантной металлической конструкции, разрезавшей надвое небо Парижа и нелепо нависавшей над городом. Коля, напротив, был энтузиастом всего нового, необычного, и по этому поводу между ними возник первый после свадьбы, горячий и совсем не дружеский спор, закончившийся долгим молчанием. Но на следующий день в знак примирения Коля взял фиакр, и они отправились на залитые солнечным светом просторы Марсового поля, где он хотел освежить в памяти кое-какие экспонаты Военного музея. Анна была очарована расстилавшимися перед ней зелеными газонами, облитыми горячим солнцем, классическим зданием Дворца инвалидов с парадным входом и поднимавшимся над ним огромным золотым куполом собора. Чем-то это напомнило ей Петербург, и вот это по-настоящему осталось ее первым парижским впечатлением. Любуясь городской перспективой, она наконец-то и сама смогла оценить сдержанную красоту и величие Парижа, и именно здесь в ней неожиданно родилось предчувствие, что с этим городом будет связано нечто особенное и незабываемое в ее жизни.
Но столица мира, как капризная красавица, каждый день меняла выражение своего лица. Когда они отправились осматривать Лувр, небо заволокли свинцовые тучи, опустившиеся низко-низко на крышу королевского дворца, а в парке Тюильри ее настиг такой порыв пронзительного и ледяного ветра, что Анна невольно сжалась, кутаясь в теплую накидку, которую по счастью захватила с собой. В этом ей почудился дурной знак, и как бы в подтверждение этого их свадебное путешествие не удалось. Все было не так, как она хотела и как себе представляла раньше.
М. Торнелло «Парижский пейзаж» Они беспричинно ссорились с Колей, оба совершали глупости, и порой Анне казалось, что она стремглав летит в бездну и бессильна остановить падение. С ужасом она сознавала, что не любит Колю и никогда не любила, что она слишком поторопилась выйти за него замуж, вопреки советам и предостережениям родственников, и вот теперь наступала расплата. Они обречены прожить всю жизнь вместе в смертельной скуке, за которой слишком быстро наступает взаимное отвращение, и потому она уже не радовалась Парижу, а невидящим взглядом скользила по его палевым особнякам и широким бульварам, покорно следуя в своих прогулках за Колей и безучастно подставляя по вечерам свои локти и плечи его робким и неуклюжим поцелуям.
С каждым днем Париж неумолимо терял для нее часть своего обаяния, и Анна уже не знала радоваться ли ей или огорчаться скорому возвращению домой, когда случай неожиданно привел их в «Ротонду». Итальянский художник поразил ее, этого Анна не могла отрицать, но в то же время мысли о нем не имели никакого будущего. Все начиналось и заканчивалось вчерашним портретом, обрывки которого лежали теперь на столике у ее изголовья как свидетельство закончившейся авантюры.
Утро не принесло облегчения. Анна очнулась от тяжелого, дурманящего сна и рывком села на кровати. За легкими белыми портьерами угадывался ясный июньский день, но она вспомнила, что они с Колей были в ссоре, и на сей раз ссора вышла серьезной. Она сердилась на него за сцену ревности и порванный портрет. Он чувствовал себя оскорбленным и не хотел просить прощения, и в этой ситуации самым простым и естественным выходом ему показалось молча встать, одеться и уйти из отеля.
После его ухода она несколько минут неподвижно лежала на спине, закинув руки за голову и не зная, что делать. Но колебания длились недолго. Она решила не позволять никому испортить один из ее последних дней в Париже, даже если Коля, без сомнения, надеялся на то, что она проведет все время его отсутствия в этом скучном номере.
Она спрыгнула с кровати, в спешке умылась и начала натягивать на себя белое, летящее на ветру платье. Солнце за окном заливало неправильный треугольник двора. По утрам его часто пересекали кухарки, несшие ведра с отбросами или направлявшиеся в кладовку, и это создавало радостное ощущение наступающего трудового дня. Окно провинциальных любовников было задернуто портьерами, и Анна представила, что они еще спят в объятиях друг друга после страстных ночных ласк. Но это ее больше не ранило и не сводило с ума. Ее вновь охватило предчувствие чего-то сказочного и необыкновенного, что должно было произойти с ней в этом городе, которое она испытала в один из первых дней на Марсовом поле.
М. Торнелло «Бульвар де Гренель» Торопливо позавтракав на террасе отеля, она спустилась в свой номер за шляпой с длинным страусовым пером, которое ей привез Коля из недавнего путешествия по Африке, надела перчатки и выпорхнула на тихую улочку, ведущую к бульвару Монпарнас. День обещал быть жарким. Не торопясь, она брела среди прохожих и наслаждалась той неожиданно доставшейся ей свободой, которую в последние дни стала особенно ценить. Неповторимая городская планиметрия Парижа очаровывала ее. Она любовалась бежево-палевым цветом домов, опоясанных черным кружевом балконных решеток, и мансардами под скошенными крышами, чувствуя, как этот город становится все более близким и дорогим ей. Парижское небо и воздух чем-то неуловимо напоминали Россию, а неожиданно появившееся чувство беззаботности переносило ее мыслями в детство.
Не спеша, она дошла до «Ротонды». Не то чтобы она сознательно выбрала направление или хотела освежить в памяти вчерашние впечатления, но, видимо, какая-то неведомая сила вела ее именно сюда, как тянет преступника на место совершенного им преступления. Она знала, что в этот утренний час богемных посетителей застать в кафе было трудновато, и все же она задержалась перед незаметным, прикрытым козырьком входом в каком-то странном ожидании.
На улице за столиками завтракали случайные посетители и путешественники, делающие небольшую остановку в предвкушении осмотра новых городских достопримечательностей. «Ротонда» была пуста, и первая же зала показалась ей мрачной и отталкивающей после слепящего солнечного света бульвара.
Войдя внутрь и щурясь с непривычки, она заметила тихо беседовавших в дальнем углу двоих мужчин. Похоже, они обсуждали какую-то сделку. Пустые мраморные столики стояли в ряд, окруженные венскими стульями. Стойка бара, за которой большое зеркало с плавно изогнутыми линиями в стиле модерн отражало неровный ряд бутылок, тоже пустовала, и было слышно, как, хлюпая водой, кто-то моет в дальней комнате пол.
«Que désirez-vous, Madame?»
«Что желает мадам?»
Она вздрогнула, услышав голос у себя за спиной. Позади нее вырос как из-под земли высокий официант с покрытыми бриллиантином черными волосами и острыми, закрученными по моде усиками. За его ухом привычно торчал карандаш, готовый принимать заказы клиентов. Официант смотрел на нее улыбаясь, как будто проникнув в ее тайные мысли, и пристальный взгляд его черных глаз напомнил Анне вчерашнего художника.
Она прошла за портьеру и обвела взглядом пустынный полутемный зал, который вызывал у нее странные ощущения. Казалось, он был создан для чего-то запретного, греховного, для таких вот странных типов, которые сейчас, не привлекая внимания окружающих, тихо обделывали свои делишки, или для тех представителей богемы, которых она видела здесь вчера в испарениях дыма, порока и отчаянного веселья.
Ожидая заказанный кофе, Анна села за столик рядом с низким окном полукругом, откуда в залу слабо струился свет. Она подумала о Коле и невольно усмехнулась, представив себе, что было бы с этим моралистом, если бы он увидел ее здесь одну.
Вчерашняя возбуждающая атмосфера богемной «Ротонды», без сомнения, ударила ей в голову. Сегодня утром она смогла спокойно и холодно оценить ее растлевающий воздух, печать упадка и тайного греха, царившие здесь, которые заставили ее серьезно задуматься над Колиными словами о том, что приличные люди должны показываться как можно реже в этом заведении. То, что Коля снова оказывался прав, наполнило ее сердце тоской. Следя за тем, как черноглазый официант несет ей на подносе горячий кофейник, Анна подумала, что разумнее всего с ее стороны было бы вернуться в отель. Не стоит дразнить Колю, если судьба решила навеки соединить их.
«Еще один кофе, пожалуйста», - неожиданно услышала она над ухом знакомый голос и вздрогнула от удивления.
Перед ней стоял Илья, их петербургский знакомый, уже несколько лет живший в Париже и вращавшийся среди богемы Монмартра и Монпарнаса. Именно он заманил их в «Ротонду», и только теперь Анна вспомнила, что вчера, видя накалявшуюся за столиком атмосферу, он, руководствуясь безошибочным чувством самосохранения, предпочел незаметно оставить их, и это невольно рассмешило ее.
«Ты одна? - весело спросил Илья, отодвигая стул и без приглашения усаживаясь за ее столик. – Впрочем, меня это не удивляет, поскольку Колю я встретил здесь несколько раньше. Видимо, «Ротонда» оставила в ваших сердцах особый отпечаток».
Анна настороженно вскинула на него глаза.
«Знаю, знаю, вы поссорились с Колей из-за портрета, - разразился смехом Илья. – Я так и думал. Вчера Коля весь позеленел, когда этот мерзавец буквально поедал тебя глазами…»
«Но это же глупо! – слабо запротестовала Анна. – Он совсем потерял голову. Оскорбил меня, порвал портрет».
«Вот это жаль, Додэ (он сделал ударение на последнем слоге) хороший художник, хотя и беден, как церковная мышь».
«Додэ? Это его имя?» - осторожно спросила Анна.
«Так его все здесь зовут, а настоящее его имя, какое-то типичное итальянское, никто и не помнит…»
«Я так и думала, что он итальянец! – сказала Анна. – И давно он в Париже?»
«Давно? Даже не знаю. Я с ним почти не знаком. По вечерам иногда мы сталкиваемся здесь, в «Ротонде», или еще где-нибудь, где он рисует портреты красивых женщин и всем говорит комплименты. Не обижайся, но хочу предупредить тебя: – Илья понизил голос, задержав на ней пристальный взгляд, - это совсем не тот человек, с которым я, как говорится, со спокойным сердцем отпустил бы мою сестру. О его мастерской ходят дурные слухи. Говорят, он балуется не только алкоголем, но и кое-чем похуже. Из-за этого у него постоянные стычки с полицией. А всех женщин не только легкого, но и самого легчайшего поведения, которые у него перебывали, я и перечислить не могу. О его друзьях также лучше не говорить. Это просто отбросы общества. Мы все, конечно, не ангелы, но то, чем он себя окружает, выходит за рамки любого воображения. Поверь мне, твой Коля не так уж и не прав. Я тоже советую тебе держаться от него подальше».
Анна молча слушала, опустив глаза и позвякивая ложечкой о край кофейной чашки. Вот так рассыпаются прахом все ее мечты и надежды, думала она. Впрочем, никаких особых надежд в данном случае и не было. Был всего лишь один вечер, один портрет, которому она уделила слишком много внимания. Она слишком много думала об этом незнакомом художнике, которого видела перед собой не более получаса. И все же он продолжал тревожить ее любопытство, и женский инстинкт подсказывал ей, что он гораздо сложнее и многограннее того определения, которое дал ему Илья.
«Мне показалось, что он из хорошей семьи, - заметила она после короткого молчания. – Полагаю, его родственники живут в Италии?»
«Наверное, - безразлично отозвался Илья, - здесь он во всяком случае один. А насчет хорошего воспитания, судить не могу. Иногда он появляется вместе с такими типами, что просто дрожь берет. Кстати, один из них – из наших местечковых евреев, настоящее чудовище, к тому же абсолютно безграмотный. Один Додэ увидел в нем художественный талант».
«Он произвел на меня впечатление образованного человека», - робко сказала Анна, упрямо не желая поддаваться доводам рассудка. «Наверное он получил хорошее образование, - ответил Илья, - но здесь как-то забываешь обо всем. Здесь все, моя дорогая, борются за славу, пытаются ухватить за хвост удачу, потому что в Париже надо либо победить, либо умереть. А чтобы победить, не нужно быть слишком разборчивым в средствах и не нужно ни к кому привязываться. Послушай меня, держись от него подальше. Додэ приносит женщинам одни страдания. По вечерам он всегда возвращается домой с разными красотками, и вчерашний день отнюдь не стал для него исключением».
Анна аккуратно положила ложечку на край блюдца и с тоской посмотрела в сторону двери.
«Довольно, мы уделили ему слишком много времени, - холодно улыбнулась она. – В конце концов, он только сделал мой портрет». «И поскольку в твоих глазах я вижу желание чего-то большего, то позволил себе дать тебе дружеский совет», - примирительно сказал Илья. Они пересекли полутемные залы «Ротонды» и, жмурясь, вышли на горячее июньское солнце.
«Я особенно люблю Париж в это время года, когда он просыпается после холодной зимы и наполняется путешественниками, - мечтательно сказал Илья, любуясь текущим потоком горожан, проезжающими переполненными омнибусами, фиакрами и редкими автомобилями. – Непременно встретишь какое-нибудь родное лицо из России. А вы когда обратно?»
«Через три дня», - глухо ответила Анна и испугалась своего голоса.
Произнесенные слова больно ударили ее в сердце. Она не хотела признаваться, что ей жаль покидать Париж, потому что она смертельно боится новой жизни, которая должна наступить для нее по возвращении домой. Ее вновь охватило сумасшедшее желание насладиться этим городом одной, спокойно, без чьего-либо вмешательства или опеки, будь то Илья или Коля. Не случайно судьба подарила ей этот долгий, наполненный свободой день. Она вежливо поблагодарила Илью, который вызвался проводить ее до отеля, и протянула ему руку. Продолжить прогулку по бульвару Монпарнас Анна предпочла в одиночестве.
Она прошла всего несколько метров, оставив козырек «Ротонды» за плечами, и резко остановилась, увидев, как в дверях одного из баров показался высокий мужчина. Засунув руки в карманы темно-синего вельветового пиджака и подняв плечи, он шел ей навстречу, не замечая ничего вокруг, и Анна в смятении не двигалась с места, сразу же узнав в нем Додэ. Она стояла, как будто пораженная громом, не зная, что делать, куда бежать, но чувствуя, что при виде этого человека ее всю заливают странные горячие волны, а сердце начинает бешено колотиться. Она видела, как сделав по тротуару несколько шагов, Додэ поднял на нее угольные глаза и также остановился, охваченный сильным волнением. Они стояли друг против друга посреди шумного потока огибающих их прохожих, не замечая городского шума и громких криков газетчиков, и не могли отвести друг от друга глаз. В этом было какое-то колдовство, чьи-то чары, распростершиеся над ними, которым было бесполезно сопротивляться.
«C’est incroyable, car j’étais en train de penser à vous! Vous etes en moi comme une hantise!» - воскликнул он, решительно беря ее за руку и увлекая за собой.
«Это невообразимо, ведь я думал о вас! Вы во мне как наваждение!»
Все предостережения, все дружеские советы, полученные Анной всего несколько минут назад, развеялись прахом перед огнем и желанием этих глаз, которые вновь сжигали ее.
Пройдя несколько шагов, Додэ остановился и пристально посмотрел ей в глаза.
«Что-то случилось, да? – обеспокоенно спросил он. - Муж порвал мой рисунок?»
Анна обомлела, не зная, что отвечать. Сверхъестественные способности этого человека начинали пугать ее.
«Я угадал? – тихо, как будто испугавшись своих слов, сказал он, и Анне не оставалось ничего иного, как смиренно опустить голову в знак согласия. Но это совсем не опечалило художника, а, наоборот, раззадорило его. Откинув голову, он весело рассмеялся, блеснув жемчужно-белыми зубами на загорелом лице, но тут же спохватился, поймав на себе недоуменный взгляд Анны, и притянул ее к себе.
«Не грусти, моя девочка, - с неожиданной нежностью сказал он, проведя рукой по ее выбившимся из-под шляпы волосам, - и, главное, ни о чем не жалей. Я к этому привык. Ты представить себе не можешь, сколько людей рвали мои работы, и сколько моих работ я уничтожил собственной рукой. Что поделать, если люди грубы и глупы? Я нарисую другой твой портрет, еще лучше, чем первый. Я запечатлею навсегда твою неземную красоту…» Он взял ее за руку и повел за собой. Пораженная, никак не ожидавшая этих слов, Анна покорно следовала за ним по людному бульвару. Они пересекли дорогу и нырнули в узкую улочку. Она предполагала, что Додэ должен был хорошо знать город, и слепо доверялась ему.
Они углубились в лабиринт незнакомых улиц и переулков между прокладывавшимися и прорезавшими Париж во всех направлениях широкими бульварами. Иные кварталы строгой элегантностью классических зданий напоминали ей особенно любимые уголки Петербурга. Неожиданно они оказались перед маленьким пустынным сквером в начале узкой улицы. В середине находился фонтанчик, закрытый со всех сторон большими лепестками бронзового тюльпана, оставлявшего такие узкие проемы, что протиснутая внутрь ладонь едва-едва касалась воды.
«Из этого фонтана невозможно напиться, я пробовал», - с улыбкой заметил Додэ.
Они сели передохнуть на стоявшую напротив фонтана скамейку, и в Анне постепенно росло чувство, что она повторяет один из маршрутов ее сна. Запрокинув голову, она слушала приглушенное журчание воды. Среди пышных ветвей каштанов выглядывал угол бежевого здания, отгороженного от них резной чугунной решеткой, напоминавшей ту, которую она привыкла видеть в Летнем саду. Из полуоткрытого окна доносилась музыка Шопена, и она узнала балладу 1, опус 23, которую особенно любила. Ее голова слегка кружилась от легкого пьянящего воздуха этого города и от всего, что случилось и что еще должно было случиться с ней за этот долгий день. Ее рука лежала в руке Додэ, и это наполняло ее каким-то не испытанным прежде счастьем. Возможно, нечто подобное она пережила первый раз в Крыму, влюбившись в мужа подруги ее старшей сестры.
М. Торнелло «Нотр-Дам» Но Додэ резко поднялся со своего места и вновь увлек ее в паутину парижских улиц. Она смутно помнила, как они оказались в Люксембургском саду, где на одной из боковых аллей, где не было ни прохожих, ни играющих под присмотром гувернанток детей, он властно сжал ее в объятиях и больно прижался своими губами к ее губам. Она не сопротивлялась, в глубине души желая и ожидая этого и чувствуя, как ее тело распускается подобно весеннему ростку от властных, повелительных прикосновений его магических рук.
Потом они снова куда-то брели, пересекая площади с выраставшими перед ними памятниками, готическими соборами и фонтанами.
«Saint-Germain-des-Pres», - указал Додэ на небольшую площадь, и Анне запомнились голуби, взметнувшиеся у нее над головой, которые совершили круг над церковью и минуту спустя вновь попрятались в пушистой кроне могучего дерева, росшего в церковном дворе.
«Boulevard Saint-Germain», «Boulevard Saint-Michel»… Они все шли и шли, держась за руки, опьянев от любви и желания, не замечая усталости, пока переулки у бульвара Сен-Мишель не вывели их на берег Сены, ударившей им в глаза простором и темно-стальным цветом воды.

Иллюстрация: Константин Сомов «Арлекин и дама», 1921 г.

В тексте – рисунки Марио Торнелло