Николай Баранчеев

Страницы жизни

Детство

Страницы жизни От развилки дорог Таруса – Высокиничи, строго с юга на север, на холмистой равнине раскинулась живописная деревня Калиново. До Великой Отечественной войны именно здесь, где в окружении сосен стояли два дома, и начиналась деревня. В настоящее время на постаменте застыл боевой танк «Т-34» как память о тяжелых боях 1941 года, когда были разгромлены немецкие захватчики в Подмосковье, где занялась заря победы.
Когда-то в деревне было более сотни домов. Часть жителей считалась крепостными крестьянами помещика Чильцова. Особняком держались однодворцы Баранчеевы и Токаевы с многочисленной родней, у которых были собственные земли. Народ в Калиново был трудолюбивый, веселый. Семьи были многодетные, и не было дома без музыкальных инструментов. Деревня славилась гостеприимством, и на праздники приходила молодежь из окрестных сел и деревень.
К началу моего повествования нас было в семье уже пятеро детей: три старшие сестры, я и младшая сестра. Мы очень любили своих родителей, и они безраздельно любили друг друга и нас.
Трудолюбие родителей передалось и нам, стремящимся быть им полезными в любом деле. Мы жили в новом, только что отстроенном доме, с запахом смолы, блиставшем чистотой. До сих пор сохранилась голландка, облицованная изразцами (шестиуголка), комнатные перегородки, сделанные папой. В красном углу – иконы с лампадой; зеркало, швейная машинка «Зингер», красивый шкаф для посуды, дубовый массивный раскладной стол, скамейки, венские стулья, папины музыкальные инструменты – валторна, мандолина, балалайка. Папа рос в музыкальной семье. Многие родственники играли на баяне, духовых и струнных инструментах. Два его племянника впоследствии стали руководителями оркестров в городе Серпухове.
Хозяйство наше было единоличное: земли было немало, а также лошадь, корова, овцы, гуси, кролики, куры. Помню в чулане закрома муки, пшеницы, ржи, гречихи, овса, проса, чечевицы, подсолнуха. В погребе было достаточно места для солений. Папа был заядлый грибник, охотник, рыболов; выделывал шкурки, набивал чучела. Увлекался разведением гусей – было большое стадо. Сестрам и братьям дарил по гусю ко дню рождения, а родня была большая.
Папу все очень любили, и по праздникам у нас шумело дружное застолье. Папа владел многими профессиями: оружейный мастер, раклист, прекрасный фрезеровщик. В хозяйстве умел делать любую вещь. Был честным, надежным другом, но многие завидовали ему.
У папы было много охотничьих и рыболовных снастей, различные сети, наметки, невод, удочки, жерлицы, острога, подсадные деревянные утки. Было отменное ружье и «Ройка», прекрасная гончая. Огород у Ивана Сергеевича – так звали нашего папу – всегда был на виду у всей деревни и в образцовом порядке, с диковинными сортами помидор, огурцов, моркови, кабачков, тыквы. Сад был великолепный.
Палисадник окаймлен зарослями сиреневой и белой сирени, с северной стороны дома стояла лоза в два обхвата. Очень нравилось нам итальянское окно на кухне, сени, красивое крыльцо с козырьком желтого цвета. Двор был большой: свинарник, стойка для лошади и коровы, курятник, закутки для овец и гусей.
Мама Александра Геннадьевна была родом из соседнего села Дракино, которое растянулось на три с половиной километра. Дом дедушки Геннадия Егоровича Морозова стоял на ближнем краю, от нашего дома было около трех километров пути. А дом «старенького дедушки», то есть прадеда Егора Андреевича Морозова был на другом конце села, рядом с церковью Бориса и Глеба, построенной на крутом берегу реки Протвы, недалеко от ее впадения в Оку. Рядом находилось село Тишково, а за Протвой открывались просторы Калужской области. Дом прадеда имел отличительные черты: высокие потолки, земляные полы и большую круглую железную печь во всю высоту дома. У Егора Андреевича было несколько коз. Сам он был богатырского сложения. На ранних фотографиях его мужественное лицо с окладистой бородой черного цвета не могло совместиться в моем сознании с седой как лунь головой и узкой бородкой льняного цвета. Прадедушка был добрейшей души человеком, очень любил своих детей, внуков и правнуков. Обращаясь ко мне, он говорил: «Пей, дитятко, молоко, кто его не пьет, у того двенадцать жилок в год засыхает». И подливал мне парное козье молоко.
В зимнее время папа устилал сани сеном, затем тулупами, закутывал нас с головой – сажал спиной к лошади. И мы вкатывались в теплый дом дедушки, как пушистые розовощекие колобки. У дедушки не переводились моченые антоновские яблоки, и их запах из чулана разливался по всему дому.
Праздники Рождества, Пасхи, Троицы, вешний и зимний Николины дни были для нас восторгом и торжеством души. Пусть нам не всегда удавалось поститься, но мы ждали эти священные дни с благоговением. Мама старалась сшить сестрам новенькие ситцевые платья, а мне штанишки и красную рубашку.
На Рождество с утра толпы мальчишек приходили в наш дом славить Христа. Отказа никому не было. Мама всех угощала сдобными вкусными пышками, и некоторым приходилось ждать, пока испекутся свежие.
Престольными праздниками в нашей деревне были дни Святителя Николая 22 мая и 19 декабря.
Первой гостьей на любой праздник всегда была дедушкина сестра Наталья Егоровна Щеголева. До самой глубокой старости пешком в любую погоду приходила к нам, принося радость в наш дом.
Майский день Николая Чудотворца предшествовал дню рождения мамы. Весна была в полном разгаре, в растворенные настежь окна вливался аромат цветущих садов, сирени. Слышались соловьиные трели, щебет ласточек, посвист скворцов. Из леса доносился голос кукушки.
В лесу разливался аромат ландышей, радовали фиалки, анютины глазки, колокольчики. После веселого застолья, словно сговорившись, люди выходили на улицу, водили хороводы, танцевали, пели, провожали гостей и, помня о грядущем дне, возвращались домой, окрыленные надеждой на лучшее будущее.
Зимний Никола отмечался вскоре после моего дня рождения и был не менее посещаем родственниками.
Особо отмечался день Рождества Христова. На ночь приезжал папин брат Василий Сергеевич с семьей, и под нашей крышей, ко всеобщему удовольствию, гремел духовой оркестр. Эта традиция прервалась с арестом папы.
Колхоз, организованный в нашей деревне, получил название «Революция», но руководителями были малограмотные, вороватые люди, и вскоре, казалось бы, приличное хозяйство стало убыточным. Перед войной председателя колхоза за воровство посадили в тюрьму. Приобрели трактор ХТЗ, полуторку, но они быстро вышли из строя. Работали с ленцой, только во время косьбы и жатвы кипела былая удаль. Мы, мальчишки, на лошадях и с помощью веревок подвозили к стогам копны сена. На молотьбе погоняли лошадей, вращавших молотилку.
В конце лета 1934 года умер прадед Егор Андреевич Морозов. Отпевали в Тишково. Когда везли на кладбище, я сидел рядом с гробом.
С детства запомнились проводы усопших. Гробы несли на длинных широких льняных расписных полотенцах по всей деревне. Основными пристанищами служили Дракинское и Занарское кладбища.
Наша добрая милая мама крутилась, как белка в колесе. Хозяйство было большое, нас пятеро, и присмотреть за нами ей помогала тетя Поля. Небольшого росточка, курносая. Нам нравились ее полусапожки. Папа в то время работал раклистом и страдал фурункулезом. Лечился в больнице. В день выписки к нам приехали с обыском. Все перерыли, но никакой «крамолы» не нашли. Удивились терпеливому обхождению родителей и обилию иллюстрированных журналов «Нива», книг, музыкальной литературы.
Осенью 1936 года папа ушел работать на серпуховской завод «Пресс» фрезеровщиком. Ходил одиннадцать километров пешком. По заводскому гудку иногда мы с сестрой Серафимой ходили встречать папу к мосту через реку Сухменку, чтобы ему было веселей идти через рощу. Нередко он ходил вместе с односельчанином Сергеем Ивановичем Огоровым, тогда мы встречали папу перед рощей.
В эти годы многие селяне свои дома перевезли в Серпухов, чтобы не идти в колхоз. На папу началось давление властей, стали облагать непосильными налогами, пытаясь сломить его волю. До мельчайших подробностей помню момент разграбления семьи: отобрали лошадь, сено, зерно, годовалую телку, да еще папа снял с крюка хомут и сказал: «Он мне больше не нужен. Лучше я сдохну, но в колхоз не пойду».
1937 год был трагичным для нашей семьи. Весна была поздняя, пик половодья пришелся на конец апреля. Уровень воды на Оке в районе Серпухова поднимался на одиннадцать метров, как и в предыдущем году – вода переливала через большую дорогу за Калиновскими Выселками.
Помню, как папа принес две огромных щуки. Когда он шел, их головы лежали у него на плече, а хвосты волочились по земле.
Утром 25 апреля 1937 года папа, сестра Варя и я отправились в Дракино к тете Марии ловить рыбу наметкой. Через ручей в Иваньковской лощине нас перенес папа. Полноводная река гудела, вызывая восхищение и страх. Муж тети Марии Сергей и его брат Иван служили бакенщиками, у них снесло домик, поймали только у Нары на катерах. Спасли корову на льдине, обезумевшую от страха. Пойма – словно море, в длину около пятнадцати километров и в ширину до пяти. Шум воды, ветер, ледоход.
Это был последний день, когда мы видели папу на свободе. Он остался на ночь ловить рыбу, а мы с Варей с богатым уловом отправились домой и, переходя бушующую лощину по пояс в ледяной воде, естественно, охладились. Папу арестовали 26 апреля на работе. Все тяготы жизни обрушились на маму и старших сестер, но мама мужественно перенесла лишения и часто говорила нам: «Детушки, учитесь!»Иван Сергеевич Баранчеев – заключенный Таганской тюрьмы. Москва, 1937 г.
Многие друзья отвернулись от нас, а мы теснее сплотились вокруг мамы. С ранних лет сестры Варя, Вера и я научились косить. Серафима была организатором заготовки дров. В ближайшем лесу собирали сушняк, валежник, тушили лесные пожары. В летнее время работали в лесничестве – сажали саженцы по Иваньковской лощине и в Посадском лесу. Несколько лет подряд пололи вокруг комлей, прокашивали междурядья и выпестовали целый лес.
13 сентября в Таганском суде города Москвы по доносу соседа папа был осужден на шесть лет лагерей по 58-ой статье. Серафима с возмущением рассказывала дома, как две его сестрицы Анна и Александра Сергеевны, увидев гармониста перед зданием суда, пустились в пляс с прибаутками.
Умер папа 28 февраля 1942 года в лагере на станции Сухобезводное под городом Горьким. Мама мужественно отстояла свою позицию и только в 1952 году, последняя единоличница, перешла в разряд служащих. Старшие сестры учительствовали, я служил в армии, младшие учились в школе, а мама получила инвалидность.

Фото:
Страницы жизни
Иван Сергеевич Баранчеев – заключенный Таганской тюрьмы. Москва, 1937 г.

Война

В мае в селе Шатово случился пожар, сгорело двадцать два дома и восемнадцать сараев. Село расположено в четырех километрах от нашей деревни, но дым был виден из-за леса очень хорошо. Наша пожарная дружина и дружины из соседних сел и деревень помогли в тушении пожара. Само бедствие считалось грозным предзнаменованием перед более тяжелым ударом. Через месяц грянула война.
Все мы с похвальными грамотами перешли в следующие классы. Экзамены в школах начинались с 20 мая, и я прибегал в класс с большой охапкой свежих душистых ландышей и через лес возвращался домой.
В субботу 21 июня 1941 года, рано утром, я и сосед Николай Максимович Рулев отправились на Юрятинскую мельницу, где, как всегда, было многолюдно и пришлось три дня дожидаться своей очереди. Как сейчас помню примчавшегося вестового, который сообщил нам, что 22 июня в четыре часа утра Германия вероломно напала на нашу Родину. Война.
Когда 24 июня мы приехали в Калиново, на поляне перед клубом жители собрались на митинг. Все в едином порыве поклялись отстоять свободу и независимость нашей Родины. Тут же молодежь вступала в ряды добровольцев. Многое из того, что принадлежало колхозу, было отдано армии. По мере приближения фронта остатки имущества стихийно разворовывались. Остался один вол, за которым ухаживал Степан Александрович Баранчеев, безотказный, услужливый, трудолюбивый – Степка Немой.
Сводки с фронта приходили одна мрачнее другой. Несмотря на героическое сопротивление, наши войска оставляли города под напором превосходящих сил противника. В глубоком тылу у немцев сражались героические защитники Брестской крепости. Многие части попали в окружение, было много пленных. Фронт катился к Москве.
Вскоре и мы ощутили дыхание войны. Появились толпы беженцев с гуртами скота. Посильно всем помогали: обогревали, доили коров, кормили. В августе затемнили окна, округа погрузилась во тьму.
Начались налеты на город. Нередко в солнечные дни удавалось наблюдать за воздушным боем наших «чаек» с «мессершмиттами». В сентябре бомбили стадо в барском саду. Несколько коров погибло.
Однажды, находясь в палисаде, я услышал тревожные крики тети Саши Филипповой. По улице со стороны Селищ летел легкокрылый немецкий самолет. Летчик строчил по заборам и веялке, под которой укрылась тетя Саша. Тем она и спаслась. Распоясавшийся асс был сбит нашим молодым пилотом.
Начались дожди, бездорожье.
Первые отступающие воинские части появились вечером 8 октября. Старшина, подойдя к крыльцу, поздоровался, попросил разрешения осмотреть помещение. Дома было чисто. На столе – ароматный свежевыпеченный хлеб, два больших (ведра по два) чугуна с горячей картошкой, грибы, соленья. Выйдя на крыльцо, он крикнул: «Сидоренко, мойте чище ноги, в доме чисто и еда». Разместились пятьдесят девять человек. Они пробыли у нас три дня и ушли на Буриново. Были очень благодарны маме. Одни уходили, на их месте появлялись новые. На ночь солдатам полагалось по сто грамм водки.
В лесу на Репищах появились орудийные расчеты, следы их стоянок сохранились до сих пор.
8 ноября утром, в один из солнечных дней, прозвучала сирена. Мама, Мотя и Паня с малышами укрылись в блиндаже в саду у Рулевых. Солдат было много, и почти все, кроме двух друзей, прошагавших от границы, укрылись возле сарая, а Зинченко брил своего друга, и они остались в доме. Сестры Варя и Вера были в коридоре. Я мастерил у печки совок из свинцовой коробки из-под патронов для выгребания угля и сажи. Одно окно, выходившее на восток, было приоткрыто, и мы уловили приглушенный рокот мотора. Закрытые ставни задрожали, и между Рулевыми и нашим домом мелькнула тень от самолета. Через считанные секунды раздался оглушительный взрыв, дом зашатало, сорвало ставни, а с потолка посыпалась глина. Я мгновенно выбежал на улицу и от крыльца увидел завесу земли над домом Василия Борисовича Веденеева. Услышал, как ударилось бревно об изгородь, осколки от бомбы долетели до наших огородов. Большой осколок впился в бревно сарая Ивана Васильевича Филиппова, откуда он наблюдал за бомбежкой. Несколько минут спустя через тын рядом с дверкой пробрался молодой оглушенный офицер. Увидев меня, спросил: «Где щель?» И несмотря на то, что я объяснил ему, что там нет места, так как полно женщин и детей, пустился бежать в сад.
Разбомбило штаб дивизии. Погибло около сорока человек. Спаслись лейтенант, стоявший под образами, и старушка с девушкой под столом, хотя на него упала балка. Сам хозяин был в огороде, его ранило. Это случилось 8 ноября, в теплый солнечный день.
Солдаты ушли на Буриново. У нас в чулане оставалась разведка, а на кухне были связисты. «13 Р», «РСБ», «Гухор, Гухор» - что означало «вас не слышу»... И открытым текстом с прибамбасами. Эту картину я вспоминал годами позже, когда был радистом и моей постоянной спутницей была «РБМ – 5», весившая двадцать шесть килограмм.
Пали Калуга, Алексин, Таруса, Высокиничи.
Наши разведчики около Гурьева попали в засаду, еле отбились. Потеряли в бою друга, но не бросили его. Дома два капитана поспорили о том, кто виноват, ссора вышла из-под контроля, и они схватились за оружие. Мама быстро их утихомирила: «Сейчас солдат позову, опустите револьверы».
В этот раз они заблудились в нашем лесу, и маме пришлось несколько раз их провожать до Юрятино.
Воинские части чаще уходили на Буриново. Но и немецкая разведка не дремала. Только кавалерийская часть ушла из Завин, как через несколько минут налетели бомбардировщики. Воронки от бомб еще видны на Селищах, в Новицком лесу. Но наши тогда не пострадали.
Днем наши артиллеристы обстреливали немцев, а немецкие мины рвались в нашем огороде. Однажды тетя Оля вышла от нас, а через минуту разорвалась мина около изгороди. Мама попросила меня проверить, жива ли тетя Оля, и я нашел ее в погребе с Женей, целехонькую.
В лесу я нашел два полных мешка чистого овса, которые в дальнейшем спасли нас от голодной смерти. Начались заморозки. В ноябре немцы заняли Гурьево, Троицкое, Павловку, Екатериновку, подошли к границе Московской области.
24 октября у Юрятино запели «катюши». Фронт стабилизировался, наши разведчики у Протвы видели Г.К. Жукова. Немцы бросали против наших войск превосходящие силы, некоторые села и деревни по нескольку раз переходили из рук в руки, но в итоге победа осталась за нами. В этот критический момент беспримерный героический подвиг с 13 на 14 ноября 1941 года совершил экипаж танка лейтенанта Д.Ф. Лавриненко. Им была разгромлена вражеская колонна с артиллерией, автомашинами, мотоциклистами. В этом бою был ранен Н.Г. Морозов, старшина эскадрона, рубака, мамин брат.
Продолжались упорные бои. Канонада доносилась непрерывно, бои шли в пятнадцати-двадцати километрах от Калиново, а местами в четырех-пяти, у Шатова. Гневом пылали наши сердца и души. Учиться не пришлось, в школах разместились госпитали, где мы читали солдатам стихи. Вселяло надежду на победу подошедшее подкрепление и участившееся пение «катюш» - феерическое зрелище. Ожидались грозные, упорные бои. По совету командования, мы уехали в эвакуацию в Игумное. Но попали из огня да в полымя. В вечерних сумерках мы увидели зарево над линией фронта со стороны Каширы.
Дом достался нам не утепленный, и сколько мы ни топили печку, моментально тепло выдувалось ветром. Всеми силами мы старались загнать тепло в дом, утепляли завалинки, мхом конопатили стены – благо лес был рядом.
В Игумном мы пробыли чуть больше месяца. После разгрома немцев под Москвой фронт отодвинулся за Калугу, и мы вернулись домой. Несколько дней мы с Верой оставались в Игумном вдвоем. Вечером 31 декабря мама, наша героическая мама, в одиночку прошла пятнадцать километров через лес, кишащий зверьем, и Новый год мы встретили втроем на печке.
Утром 1 января 1942 года мы покинули Игумное. Путь был неблизкий, мороз и встречный ветер. К вечеру мы спускались с Борисовской горы. В небе сверкали прожекторы, слышались залпы зениток. Через три часа, подойдя к дому, мы увидели рядом с кустами сирени два танка «Т – 34» с искореженными гусеницами. Возле танков горели костры, а за двором стоял танк «К.В.» Оглядевшись, я заметил развороченную плиту. Также отсутствовал резервуар для горячей воды. Оказалось, что в плиту был вмазан котел для приготовления пищи солдатам. Но сама печь была цела. На ней умещалось лежа шесть взрослых человек, хоть вдоль, хоть поперек, а сидя – тринадцать.
Подполье оказалось почти пустым и погреб тоже. Металлическая крупорушка, сделанная папой, покоящаяся на крышке погреба, теперь заржавела, но в тот момент она спасла не только семью, но и семь танкистов, оказавшихся без сухарей и концентратов.
Прикрученная к скамейке болтами, она размалывала овес, и мама с Мотей и Паней готовили кисели, пекли лепешки, и все были сыты и довольны. Иногда на столе появлялись картофельное пюре с грибной подливкой, натертый хрен.
Молодые танкисты оказались на редкость вежливыми, культурными ребятами. Жаль, что не помню всех, но в памяти сохранилось имя Саши Барабанщикова, сибиряка. Один был гармонист – одновременно играл, пел и плясал. Думали, мимо дома идет ватага, а оказалось, что он был один. Перед тем, как уехать, они разобрали накаты блиндажей и привезли их к погребу. Больше месяца от них не было никаких известий. Однажды около дома остановилась машина, четыре знакомых танкиста внесли в дом ящики с концентратами, тюки ситца и мешок с деньгами (на крупную сумму). Мама поблагодарила их за подарки, а деньги просила сдать в банк города Серпухова. Впоследствии, отмечая 20-летие Победы, все, кто пришли к нам в гости, от души благодарили маму за радушие и помощь. Деньги сдали в Фонд Мира.
Оглядываясь назад, низко склоняю голову и не перестаю восхищаться терпением и мужеством мамы – необыкновенной русской женщины, преданной Отечеству, горячо любившей свою Родину и свой народ. Не сломленная духом, верившая в непобедимость нашей армии, она вселяла уверенность в бойцов, бывавших в нашем доме. Александра Геннадьевна Баранчеева (крайняя слева) с тетей Пелагеей Егоровной, дядей Василием Егоровичем и старшей сестрой Анной. Серпухов, 1918 г.
На случай оккупации у нас была назначена первая явка партизан. Эта героическая женщина была надежней других, за что ей был возвращен участок ее же собственной земли, ранее отобранный колхозом.
В январе и феврале отмечались заносы, и нам ежедневно приходилось расчищать дорогу от завалов для проезда транспорта к линии фронта. Очень часто над нами кружила «Рама», а когда она снижалась, мы прятались в двухметровый сугроб. Также приходилось расчищать снег на аэродроме. Все трудились с большим усердием. Варя возила бомбы на аэродром из Серпухова. Несмотря на обилие снега, весна затянулась, и разлив был средний.
Как только снег сошел с полей, мы с братом Сережей начали копать хрен и для продажи, и для столовой летчиков; ежедневно половина или три четверти обливного ведра в обмен на остатки пищи. На картофельном поле добывали перезимовавшую крахмальную картошку – «чибрики», - чем спасались от голода. Появились крапива, щавель, черемша – витамины! За хлебом длинные очереди. Полки в магазинах пустые.
На чердаке под крышей папа в 1936 году развесил табак. За пять лет от высох, стал очень крепким. Мы его рубили и продавали. Для семьи это была большая помощь.
От постоянного недоедания и непосильного труда у меня выявилась гипертрофия левого желудочка, недостаточность митрального клапана, и в результате начали отекать ноги, лимфа сочилась из-под кожи, но все одолели.
Мужчин в деревне осталось мало, и нам с тринадцати лет приходилось работать наравне со взрослыми. Самохин Миша даже был бригадиром. Мы постепенно мужали, втягивались в работу, пахали, бороновали, косили, метали стога, жали, молотили.
Центральный фронт отодвинулся за Калугу, а немцы предприняли наступление на Сталинград и продолжали бомбить Серпухов, но окский мост охранялся особо. Однажды летом, под вечер, сирена возвестила о приближении вражеских самолетов. Надрывный рокот моторов устрашал наши души и сердца. По милости Божьей они пролетели мимо деревни прямиком на мост через Оку. С ужасом мы смотрели на эту армаду. Они пролетели маленькие болотца, и вдруг в наступающих сумерках мы увидели море огня и взрывы самолетов. Заградогонь был настолько интенсивен, что все, кроме одного, и то подбитого самолета, были уничтожены, а последний явился легкой добычей нашего отважного пилота. Фашистский самолет упал в редколесье между Калиново и Дракино – местечко называется «Борок». Нашему ликованию не было предела.
Но в другой раз к нашим возвращавшимся с задания пилотам незаметно подкрался немецкий бомбардировщик. Он сбросил бомбы на наши бомбардировщики, готовые к вылету. Паника на аэродроме и в округе была большая, не обошлось без жертв. Во многих деревнях посыпались стекла из окон – такова была сила ударной волны.
Дяди Сергей, Николай были на фронте. Братья Алексей и Иван руководили военными оркестрами. Владимир, хирург, сражался под Сталинградом, Анатолий – сокол – погиб под Смоленском, Евгений был задействован в полковой разведке, Михаил был в Архангельске, Владимир Щеголев – на фронте.
Мы трудились в поте лица. Спасал огород, грибы, ягоды. На трудодни выдавалось мало, часть разворовывали, а остальное – «Все для фронта, все для Победы!».
Зимы были лютые, снежные. На фронтах шли кровопролитные бои, особенно тяжелая обстановка сложилась в конце 1942 года под Сталинградом. В самый критический момент на помощь осажденному городу под ураганным вражеским огнем переправилась через Волгу 13-ая Гвардейская дивизия генерала А.И. Родимцева. Решительным броском была закрыта брешь перед врагом. Кровопролитные бои изматывали, сковывали вражеские силы, и наконец 19 ноября 1942 года началось мощное контрнаступление наших войск, результатом которого явилось окружение и взятие в плен армии генерала Паулюса. Осуществив это стремительное наступление, наши доблестные солдаты и командиры предотвратили вражеские попытки прийти на помощь окруженной армии.
Ярким событием тех дней стала свадьба Надежды Васильевны Корчагиной и брата Владимира Сергеевича Баранчеева. В ночь с 31 декабря 1942 на 1 января 1943 года в землянке Родимцева и Чуйкова, где отмечалась свадьба, началась их долгая совместная жизнь в любви и согласии. Очаровательная невеста получила в подарок от командующего кусочек душистого мыла, а жених – вещевой мешок и папиросы.
Летом немцы, перегруппировав силы и пустив в ход новые, по их мнению, превосходящие наши «Т – 34», «Тигры» и «Пантеры», в районе Орла и Курска начали мощное наступление, но далеко вглубь нашей обороны им продвинуться не удалось. На Прохоровском поле произошло грандиозное историческое танковое сражение.
Измотав противника, наши войска перешли в контрнаступление. Началось окончательное, победоносное изгнание пришельцев. Но до конца войны было еще далеко. В боях под Курском участвовал брат Володя.
Особо отличился фронтовой шофер А.М. Рулев, наш сосед. Он был награжден орденом Красной Звезды.
За форсирование Днепра в числе первых наш земляк Генералов был удостоен звания Героя Советского Союза.
Жизнь налаживалась.
В 1944 году, окончив семь классов, я поступил в Серпуховское медицинское училище. Первые месяцы приходилось ходить пешком по десять километров туда и обратно в любую погоду, пока не дали общежитие на углу улиц Первой Серпуховской и Луначарского.
Живя в общежитии, я питался в основном овощами, а хлеб берег для дома. Часто приносил в субботу по две буханки хлеба, чтобы облегчить жизнь мамы. На вопросы сестер, откуда у меня может быть хлеб, я, не моргнув глазом, отвечал, что не съедаю его весь. Но 4 апреля 1944 года у меня украли карточки, и мне пришлось приходить домой без хлеба. Посетив общежитие, мама узнала мою «тайну» и помогла мне купить стандартную справку на май. В результате я снова мог покупать хлеб.
Со второго курса в ряды учителей влились ведущие специалисты, медики нашей Армии.
Израненные фронтовики возвращались домой. Война близилась к концу. С 16 апреля 1945 года начался штурм Берлина, 2 мая наши вошли в Берлин, а 8 мая с двенадцати часов дня каждые полчаса по радио объявляли: «Ждите важное правительственное сообщение». День был теплый. Настроение у людей приподнятое. Ночью в час десять минут 9 мая голос Левитана возвестил всему миру: «Война окончилась. Фашистская Германия подписала безоговорочную капитуляцию, которую принял маршал Г.К. Жуков и союзники».
Трудно передать словами волнение души и сердца. Народ ликовал. Из ночных окон струился яркий свет. Все высыпали на улицы. Всеобщая радость смешалась со слезами утрат. Совершенно чужие люди обнимались, стараясь заглушить горе.
Собрав свои пожитки, я короткой дорогой отправился в деревню. Хотелось как можно скорее донести маме и соседям эту радостную весть. Победа!
Занималось утро, я перешел речушку Сухменку, до дома оставалось минут пятнадцать бега. Начался моросящий дождь.
Первым делом я сообщил маме, что война окончена. Германия разгромлена.
Подбежав к пожарному лемеху, многократно громко ударил. Выбежавшие из своих домов соседи узнали от меня новость о победе.
Люди потянулись друг к другу. В нашей деревне за время войны погибло восемьдесят четыре жителя. Но радость Победы затмила собой горькие людские утраты. Мне же было мучительно больно за вдов, чьи мужья невинно погибли в застенках лагерей. Многие до сих пор не поняли этой трагедии.

Фото: Александра Геннадьевна Баранчеева (крайняя слева) с тетей Пелагеей Егоровной, дядей Василием Егоровичем и старшей сестрой Анной. Серпухов, 1918 г.

Послевоенные годы и армия

Дождливым вечером 25 сентября 1947 года на машине с картошкой мы с мамой отправились из Калиново в Москву к маминому брату Сергею Геннадьевичу, у которого переночевали, а 26 сентября в 17.25 я с друзьями отправился в Хабаровск. 508 «веселый» – ехали без удобств – спали, сидя, тесно прижавшись друг к другу. У одного грузина с верхней полки упал чемодан с вином, одна из бутылок откупорилась, и из нее вылилось вино, распространив чудесный аромат по всему вагону.
По прибытии в Хабаровск мы сдали вещи в камеру хранения и пошли гулять по городу. Погода стояла великолепная. В первую очередь мы заглянули на рынок и были приятно удивлены изобилием и дешевизной продукции, особенно рыбной. Казалось, на рубль можно было полк накормить. Любуясь красотой зданий и гордостью города – двухэтажным японским красным автобусом – мы добрели до Крайздрава на улице Карла Маркса и, получив предписания, разъехались к местам назначения. К великому сожалению, больше ни с кем из тех друзей увидеться не пришлось, за исключением Александра Константиновича Лазарева. С ним вместе мы прошли первые испытания нашей работы и нашей дружбы в отрогах Бурейского Хребта.
Запомнились реки, притоки Амура, богатые рыбой. Мощная Зея около Благовещенска впадает в Амур. Томь впадает в Зею. Ее приток Горбыль прозван так не случайно: течет в долине, делая петли около двух и более километров. С высоких холмов в ясные солнечные дни были хорошо видны отроги Хребта. По полям весной и осенью бродили стаи гусей и фазаны, круглый год косачи, много уток. По местности пролегает путь перелета птиц. Стаи летят так низко, что хорошо видны лапки пернатых. В лесах много зверей: волки, медведи, еноты, барсуки, колонки, лисы, зайцы. Зимой стадами бродили дикие козы. Хороший охотник обеспечивал семью полностью – и пропитанием, и одеждой, и обувью. Шубы и унты были легки и теплы.
В ночь на 7 октября 1947 года я с Александром приехал в районный центр Ромны, находившийся в семидесяти километрах от станции Поздеевка Амурской железной дороги. Устроились мы в Доме колхозника. Среди ночи меня разбудил Александр. Подойдя с фонарем к его постели я обомлел: простыни были усыпаны огромными вшами. Мы забрали свои вещи и хорошо их вытрясли на улице. На крыльце зажгли свет. В доме напротив также зажегся свет, и мы увидели мужчину, который шел к нам. Это был заведующий районным отделом здравоохранения Дмитрий Сергеевич Игнатенко. Узнав о причине нашего вынужденного пребывания на улице, он тут же вызвал начальника Дома колхозника и предложил извиниться перед нами.
Дмитрий Сергеевич пригласил нас домой, где за дружеской беседой рассказал о неотложных задачах, которые стояли перед нами. Саша был назначен заведующим фельдшерским пунктом в деревне Новониколаевка. Мой медпункт в селе Любимое еще не был достроен, и, к общей нашей радости, первые три месяца мы с Сашей работали вместе.
В один из дождливых дней приехали за медицинской помощью жители одного дальнего села. Мне предстояло ехать к ним. Собрав медикаменты, я сел в длинную телегу с узкими бортами, которую вез рыжий мерин по кличке Идол. Мы проехали уже большой отрезок пути, как неожиданно телега дернулась, и я очутился под колесами в грязи. В голове зазвенело, но надо всем главенствовала мысль: «Меня же больные ждут!» Приведя себя в порядок, я пошел за повозкой, а возница даже не заметил моего исчезновения. Наконец он остановился, я сел в повозку и задремал. Очнулся от того, что находился в ледяной воде, мы пересекали низину (ее в этих краях называют падв), а с берега доносились голоса: «Куда тебя занесло? Доктора утопишь!»
Быстро оказав помощь тяжелым больным, я осмотрел остальных.
Таким остался в памяти первый выезд к больным.
Последующие посещения деревень Восточная Заря и Восточная Нива вызвали угнетающее чувство беспомощности. На коротком участке тайги стояло четырнадцать обугленных крестов из дуба – знак гибели охотника при встрече с медведем. В деревне Николаевке рядом с медпунктом стояла сельская школа, где работал девятнадцатилетний молодой человек. Еще ближе к нам находился дом Семена Ильича Курячего, ветеринарного фельдшера. Его сын Андрей восемнадцати лет был лучшим охотником района. Две их огромные собаки – Жулик и Саян – были преданы охоте. Даже спущенные с цепи вдали от дома они никогда не покидали нас до конца охоты.
Мы быстро познакомились с жителями деревни, оказывали всем посильную помощь, особенно охотникам, готовя им летучую мазь для натирания суставов после бани.
Новый 1948 год мы встретили вместе с Сашей, а утром 2 января, поблагодарив его за гостеприимство, я прибыл на свой медицинский пункт. В селе Любимое, где я работал до призыва в армию, было более трехсот домов. Народ трудолюбивый, добрый, отзывчивый, сильный. Работали с огоньком. Возле дома до 0,30 гектаров надворных построек и около одного гектара пахотной земли. В колхозе было много лошадей, две тракторных бригады и пять тысяч гектаров пахотной земли. Соевые плантации занимали солидное место. Госпоставки за колхоз и колхозников выплачивали за счет ранней сдачи сельхозпродукции. Трудолюбивые люди на голом месте построили образцовое хозяйство.
Рядом была река Белая – простор. Колхозный двор тянулся на километр. Амбары на сваях без единой щели, лари для муки. Сушилка, разные веялки. После уборки урожая молодые, ловкие ребята уезжали в тайгу на пилку леса. Быстро выполняли норму и за перевыполнение плана получали премии, да еще привозили мешки кедровых орешков. Весной возвращались домой.

30 января 1949 года нас призвали в армию. Было воскресенье и проходили выборы в Верховный Совет Российской Федерации. В мороз на тройке нас доставили в центр Ромны (14 километров – от села Любимое), но военком отпустил нас на ночь, и уже утром 31 января автобусом нас доставили в город Куйбышевка-Восточная (современный Белогорск).
Нам было предписано запастись продуктами на три недели – хотели везти в Германию, но, проехав всего сто двадцать километров, мы оказались в отдельном батальоне связи в Черемхово под Благовещенском. Его командующим был исключительно добрый человек, «суворовский солдат», подполковник Хомяков. Впоследствии оказалось, что он был другом нашего соседа Леонида Михайловича Баранчеева.
Вскоре после того, как мы подкрепились домашними продуктами, нас пригласили в столовую. На первое были вкусные щи с постной свининой, по шестьсот грамм пшеничного хлеба и по кружке теплого молока. Наевшись до отвала, с радужным настроением мы вышли из столовой. Нашлись весельчаки, которые, перебивая друг друга, кричали: «А говорят, что в армии плохо кормят!» Подполковник, улыбаясь, посоветовал приберечь домашние заготовки – пригодятся в будущем.
На территории батальона было много земли, на которой располагалось большое подсобное хозяйство: коровы, свиньи, лошади и огородные культуры. Все это было дополнением к солдатскому пайку. Все были сыты и усердно трудились для общего блага.
После бани нас переодели в новое солдатское обмундирование. Карантин длился около двух недель. В казарме было тепло, печи топились дровами. Однажды после двадцати пяти километров кросса все спали крепким сном. Среди ночи я уловил запах колчужки. Встал босой, чтобы не шуметь, открыл трубу, достал и вынес колчужку в снег затушить. Дневальный спал, от папиросы у него обгорело полматраца и шапка на голове. Сержант Комаров увидел меня около кровати и спросил, в чем дело. Я вкратце объяснил. Утром перед строем мне была объявлена благодарность, а также было доверено топить печь.
Служба есть служба. Во время преодоления штурмовой полосы я диагностировал очередной приступ аппендицита у Саши Лазарева. С Мягким мы несли его около четырех километров в санроту. Успели вовремя – воспаленный отросток был удален, заживление прошло первичным натяжением. Вскоре ему присвоили звание лейтенанта медицинской службы и отправили в Германию, где он прослужил до 1959 года. Осенью 1955 года мы случайно встретились в электричке.
Через год меня перевели на 464-ый склад по медицинской линии, откуда я был зачислен на курсы общевойсковых фельдшеров. После их окончания я возвратился в Хабаровск, где прослужил до демобилизации 16 апреля 1953 года. Служил я в небольшой воинской части, которую охраняли около сорока солдат. Подсобное хозяйство составляли коровы, свиньи, лошади. Повара были вольнонаемные, готовили вкусно, все были довольны, упитаны. У меня был медпункт, я мог пользоваться лабораторией. Рядом находился 306-ой госпиталь, где я консультировал больного ревмокардитом Ляхова. У него был тяжелый порок сердца. Летом его направили на заготовку сена. Я категорически возражал, в медицинской карте написал, что снимаю с себя всякую ответственность за последствия, и дал подписаться полковнику Гайдукову. Через две недели Сашу привезли с сенокоса в очень тяжелом состоянии. Я немедленно доставил его в приемный покой 306-ого госпиталя, где на наших глазах умер седой генерал, и тут же на моих руках умер Ляхов. Вечная ему память.
В медицинском отделе Армии пришлось давать объяснения капитану Владимиру Федоровичу Орлову. Ему понравилась моя аргументация, и уже будучи на курсах в 306-м госпитале, я был вызван в Благовещенск к начальнику медицинской службы армии. Проходя по коридору, я обратил внимание на двух курсантов со змейками в петлицах, на их погоны пограничников. Впоследствии они оказались санинструкторами в моем батальоне, куда я попал после окончания шестимесячных курсов общевойсковых фельдшеров.
31 декабря 1950 года на курсах в 306-м госпитале нас, слушателей, аттестовали на получение звания лейтенантов, не зная, что днем раньше вышел приказ Министра обороны, запрещающий руководителям курсов присваивать слушателям офицерские звания. Для меня это было спасением души, поскольку я собирался продолжить учебу.
С 11 января 1951 года я находился в Хабаровске, занимая должность старшего фельдшера стрелкового батальона в чине солдата, находящегося, однако, на офицерском окладе в части 16876. Когда я прибыл в медсанбат, то предстал перед очами знакомого капитана В.Ф. Орлова, занимавшего должность заведующего стационаром и временно замещавшего главного врача полка. Это он выбрал меня среди слушателей курсов. В части у нас сложились приятельские отношения не только с солдатами и офицерами, но и с их семьями. Наш медпункт был расположен в здании медсанбата с небольшим стационаром рядом со штабом дивизии. Казармы стояли рядом с гарнизонной гауптвахтой, в которую часто приходилось ходить для оказания помощи заболевшим.
Вскоре из Германии к новому месту службы прибыл главный врач полка, майор Иван Иванович Клепачев. Одетый в гражданское, он решил проверить нашу бдительность, но мы оказались на высоте, встретив его идеальной чистотой. Он был приятно удивлен.
Все мои сослуживцы оказались фронтовиками, и я безропотно исполнял некоторые их обязанности. Снимал пробы в столовых, ездил на стрельбы, в командировки, на заготовку овощей, в тайгу, обслуживал гауптвахту, комендатуру. Часто на дому оказывал медицинскую помощь офицерским семьям. Мы любили своих солдат, заботились об их здоровье, и они относились к нам с уважением. Все до единого шли на профилактические прививки. Я первый, за мной комбат, и каждый офицер впереди своего подразделения.
В марте семнадцать дней я провел на артиллерийских стрельбах в шестидесяти четырех километрах от Хабаровска в таежной деревушке численностью тридцать четыре дома. Вскоре по прибытии мне пришлось оказывать помощь больным детям – многие страдали авитаминозом, ангиной.
Лето было дождливое, по Амуру было большое половодье, Хабаровск был затоплен на четыре километра в длину до Красной речки. Разное зверье спасалось на сопках, и, по словам спасателей, никто никого не трогал.
В конце года я был откомандирован на месяц сопровождать демобилизованных солдат в Барнаул. Вечером 24 октября 1951 года состав из пятидесяти восьми товарных вагонов вышел из Хабаровска, по дороге забирая молодых возмужавших ребят. Было много десантников, а всего демобилизованных – тысяча восемьсот. В тот же день утром из Владивостока вышел сформированный эшелон моряков численностью две тысячи сто человек, разместившихся в двадцать одном вагоне, под двойной тягой.
Естественно, пока мы формировались, они нас постепенно нагоняли. Я поездил немало и убедился, что в дальней дороге редко обходится без приключений. На этот раз на станции Ушун Амурской железной дороги наши ребята увидели мужчину, который вырывался из рук трех не по форме одетых милиционеров. Нам они показались подозрительными. Мы быстро освободили беднягу, и он нам рассказал, что попал в руки бандитов, которые охотятся за его деньгами с приисков Бодайбо.
Эшелон тронулся, а бандиты на скором поезде обогнали нас и встречали на станции Магдагачи. Ребята быстро их узнали, окружили и отобрали татарские ножи. Невозможно описать, как несколько десантников, вцепившись им в волосы, втаскивали их на высокую платформу товарного вагона, одновременно молотя сапогами по ребрам, животу и ногам. А те, харкая кровью, лизали сапоги начальнику поезда и просили сдать их в милицию. Разгневанные ребята хотели на ходу выбросить их с поезда на скалы, где возвышалась скульптура Сталина.
Только закончилась эта история, как нам объявили, что к станции прибывает эшелон моряков. Половина наших ребят собралась у хвоста состава. Моряки, двухметровые верзилы с ремнями в руках, с криком «Полундра!» неслись на нас лавиной, стараясь запугать, но никто из нас не дрогнул. Начальник поезда, врач, я и охрана вышли вперед успокаивать ребят, но вдруг метров за двадцать до нашего состава моряки первой шеренги сцепились руками и начали сдерживать своих же ребят. Я оглянулся и увидел сверкающие ножи, поднятые вверх десантниками. Начальник эшелона моряков, капитан второго ранга, растолкав их ряды, скомандовал «Смирно!» и поприветствовал нашего подполковника.
Они обнялись. Начальник нашего состава прочитал телеграмму о движении их эшелона. В Чите трое были задержаны за грабеж, в Иркутске – двое за изнасилование, мы шли шестыми. Не обошлось без словесной перепалки, но состоялось братание, и на следующих станциях мы приветствовали друг друга как старые знакомые.
Утром 4 ноября моряки из Новосибирска первыми ушли на Москву, они успевали к празднику. Мы повернули к Барнаулу. Праздники мы встречали в железнодорожном ресторане. Офицеры из команды сопровождения были местными жителями, и нам двенадцать дней пришлось дожидаться их, чтобы вместе вернуться в часть 25 ноября вечером.
После очередной командировки в тайгу 12 марта я мчался в Москву. По дороге были снежные вьюги, особенно у Вятки и Твери. В Москве на Ярославском вокзале пройти через кордон помогли солдаты нашей части. Они же помогли мне и сесть на первую электричку, отходившую с Каланчевской платформы на Серпухов. 21 марта 1952 года, около двух часов дня. Плавное движение электрички, скорость, тепло – и весь путь я проделал за час сорок пять минут вместо привычных трех с половиной на поезде. И вот я оказался в родном городе.
На вокзале я увидел друга детства Колю Дементьева, который был таксистом. На площади встретился с двоюродной сестрой Валей Борисовой. Зашел в 13-ю школу, забрал сестру Веру, брата Сережу и учительницу Галину Алексеевну. К семи часам вечера мы доехали до Калиново. Смеркалось. Пройдя клуб, возле дома я увидел старушку с палочкой. Увидев меня, она ее бросила и тихим шагом пошла мне навстречу. Маме было всего сорок восемь лет... Дом Баранчеевых в деревне Калиново. На крыльце стоит Александра Геннадьевна Баранчеева
В дороге я устал и хотел лечь спать, но по восточному времени было уже утро да и мама не спала. До шести утра мы всю ночь напролет проговорили с ней. Мама благодарила меня за помощь, обижалась, что редко писал. Она даже направила в часть запрос, не случилось ли чего со мной. Он явился поводом к моему отпуску. Меня оформили на сорок семь суток как сопровождающего высокого начальника к новому месту службы.
Утром выйдя во двор, я обомлел. Задней загородки двора не было, у закуты для коровы лежал клок сена, в другом углу – несколько березовых поленьев. Войдя в дом, я спросил у мамы: «Родная, как же ты живешь?» «Вот так и живу, да и ты еще не пишешь».
Пробыв дней десять дома и справившись с делами, мы начали совершать с мамой вояжи с ночевкой у сестер и братьев родителей. Время мчалось с неимоверной быстротой, и в последней декаде апреля, перед Пасхой, я уезжал из Серпухова, еле-еле успев уцепиться за последнюю подножку набирающей скорость электрички.
В июне-июле 1952 года я занимался с двумя ассистентами Хабаровского медицинского института по военной подготовке. Интеллигентные, спортивные ребята быстро освоили программу строевой подготовки. Я подружился с ними и с их помощью и при содействии подполковника Вейсбейна и Зинаиды Андреевны, жены нашего аптекаря Ивана Андреевича Толокнева, которая была заведующей кафедрой того же института, поступил на первый курс. Но моя демобилизация затянулась, учиться в институте запретили, и я переслал документы в город Благовещенск Амурской области, где с 1 ноября 1952 года открылся Медицинский институт.
Однако приказа о моей демобилизации еще не было, и я ревностно исполнял свои обязанности. Тем летом я вспомнил пророчество комбата Хомякова, который собирался ставить палатку у ворот части, так как подполковников, не дослуживших до двадцати пяти лет, за два-три месяца до окончания срока демобилизовывали без присвоения очередного звания. Он словно предвидел грядущие события. Мне удалось спасти четырех самострелов, живших неподалеку от медсанбата. Звон разбитого стекла застал нас врасплох: шофер был босой, в одних брюках, а я в гимнастерке без ремня. «Мотька, мотор!» - крикнул я, а сам, схватив полевой фельдшерский комплект, опрометью кинулся на звук выстрела.
Подполковник был ранен в грудь, пуля прошла навылет. Быстро оказав неотложную помощь, положили самострела на носилки, и мы на предельной скорости помчались в госпиталь. Через двадцать пять минут после выстрела в таком виде мы влетели в приемный покой хирургического отделения 301-го госпиталя.
«Это что за маскарад?» - строго спросил полковник Яблочков. «Двадцать пять минут после выстрела, от генерала Калюжного». «В операционную», - скомандовал он.
Пуля не задела жизненно важных органов. После операции мы извинились перед полковником за свой неопрятный вид. Он похвалил нас за скорость, а мы попросили его защитить нас от милиционеров. Он был депутатом Крайкома и объяснил, что нарушая правила, мы спасли от смерти старого солдата.
В это время часть солдат батальона была занята на строительстве домов на улице Серышева, бòльшая половина – на рытье котлована под хирургический корпус 301-го госпиталя. Я не всегда успевал бывать в тех местах, где был особенно нужен, но в один злополучный момент оказался на высоте.
Никто не предполагал, что электропроводка транспортера повреждена и все его металлические части находятся под напряжением 380 ватт. Когда пятеро солдат хотели переместить транспортер, они застыли. «Руби рубильник!» - закричал я капитану Орлову. Четверых откачали, а одного спасти не удалось.
Не изгладится из памяти и дело врачей осени 1952 года.
Ожидая скорую демобилизацию, я попросил подыскать мне выгодную командировку. С ноября 1952 по 31 марта 1953 года я был в тайге, а с 2 по 13 апреля 1953 года – в родном городе шофера Матвея Лебедева Куйбышевка-Восточная, где мы получили новую медицинскую машину, которую доставили в медсанбат. Отчитавшись за проделанную работу, 15 апреля я получил солидную сумму денег, а 16 апреля с документами о демобилизации предстал перед очами комбата Шевлякова и Ивана Ивановича Клепачева.
17 апреля меня по-дружески проводили. Был теплый, солнечный день. Главный врач полка И.И. Клепачев, старшина медсанбата Петр Кузьмин, мои помощники Борис и Николай, шофер Матвей Лебедев на открытой машине «Додже ¾» провезли меня по трем главным улицам Хабаровска и доставили на вокзал.
Поскольку мы были связаны с гарнизонной и железнодорожной комендатурами, билет был куплен заранее, и место оказалось очень удобное. Ехали в солдатском вагоне. У одного моряка я диагностировал приступ аппендицита. Мы были недалеко от Красноярска, по рации связались со скорой помощью города. Во время передачи подводника скорой помощи наши места оккупировали распоясавшиеся смельчаки. Пришлось их вежливо попросить пересесть в другой поезд.
В Москве меня встречала сестра Вера. Я учел прошлогоднюю ошибку и дал подробную телеграмму. Ночевали у Фаины, нашей родственницы. Утром на попутной машине добрался до Калиново.
28 апреля 1953 года было теплое, солнечное утро. Сени залиты солнцем, дверь в кухню открыта. Мама возилась у печки, на стук ответила: «Войдите». Но я постучал еще раз, и только на третий раз она выглянула из-за печки. Сияющая, она осенила меня крестным знамением. Закончив дела, мы взяли корзину с продуктами и отправились в лес по любимым тропам к Сухменке. На проталинах красовались подснежники, примулы, дикий лук, черемша. В чаще еще оставались островки снега. К вечеру мы возвратились домой.
Интересной была встреча с моей первой учительницей Екатериной Илларионовной, которая к тому времени стала нашей родственницей. Наш двоюродный брат Евгений женился на ее племяннице Зое Николаевне. Екатерина Илларионовна спросила о моих дальнейших планах, и когда я сказал, что буду поступать в Медицинский институт, она засомневалась: «Что вы, и не думайте! Мой сын Слава пытался поступить и не прошел».
«Прорвемся!» - уверенно сказал я.
Лето промелькнуло в хлопотах. Сдал документы в институт. Пообещали общежитие. Экзамены – это особая статья. Первые три темы на письменном экзамене по литературе привели в отчаяние: какой-то романтизм, критика Салтыкова-Щедрина, еще какая-то «заковыристая» тема и – «Почему я хочу стать советским врачом?». Ура! Это было мое спасение.
Последующие три экзамена были просто везением. Сначала шла физика. В аудитории было четыре стола с билетами, взяв которые абитуриенты отходили подальше от глаз экзаменаторов. Рядом со мной девушка от волнения даже забыла закон Ома. Когда она спросила меня об этом, я понял, что у нас один и тот же билет № 10. Оба ответили на «5».
Затем химия. Когда я, сидя за столом, бегло просмотрел свой билет, девушка по имени Света Кулагина начала отвечать экзаменатору. Я прислушался. Опять мой билет № 27. Она дала подробный ответ, который я и записал. Сел отвечать к миловидной молодой улыбающейся женщине. Она поинтересовалась, где я служил и кем. Посмотрела на решенную мной сложную задачу и неожиданно рассказала о брате, который служил моряком на Красной Речке. Мне приходилось бывать в этой части, видеть молодых упитанных и довольных жизнью моряков. Она оживилась, повеселела, ее глаза увлажнились.
На устном экзамене по русскому языку перед дверью аудитории я попросил Свету рассказать мне о Гамлете и короле Лире. Вытащил 31-й билет, в котором последний вопрос как раз касался Шекспира – Гамлета или короля Лира. На первые два вопроса я ответил блестяще. Экзаменатор попросил меня определить основную мысль трагедии «Король Лир», и это, к счастью, оказалось единственным, что я знал изо всего Шекспира.
В определенный день были вывешены списки поступивших. Начали читать с 1-ой группы, а с 30-ой начали вкрадываться сомнения. И какова же была радость, когда в 34-ой группе я увидел свою фамилию.
Через неделю в деревню пришло извещение о моем зачислении во Второй медицинский ордена Ленина Институт имени Н.И. Пирогова. Почтальон сначала порадовала мою тетю Ольгу Владимировну, а Екатерина Илларионовна, моя первая учительница, попросила у почтальона разрешение лично вручить мне уведомление. «Поздравляю, я всегда была уверена в вас», - улыбаясь, сказала она. «Спасибо», - ответил я.

Фото: Дом Баранчеевых в деревне Калиново. На крыльце стоит Александра Геннадьевна Баранчеева

Учеба в институте

Самые дивные, самые светлые годы жизни. Общежитие очень сближает людей, оставляя их друзьями на долгие годы. И хоть мы разбрелись по разным квартирам, но наши души неразрывно связаны, и каждый спешит на помощь другу. Царство небесное усопшим и доброго здоровья и долголетия ныне здравствующим. Все остались добрыми, честными, трудолюбивыми, отзывчивыми и достигли больших высот – каждый в своей специальности.
Общежитие наше располагалось в Алексеевском студенческом городке. На трамваях «5» и «10» мы добирались до Белорусского вокзала или метро «Сокольники», пересаживались на «Б» или «47» и ехали в институт. В двухэтажном бараке имелись все удобства. На кухне были газовые плиты. На первом этаже жили мужчины, на втором – девушки. На первом этаже был телевизор. Постепенно знакомились, заводили дружбу. В 12-ой комнате жили старшекурсник Валентин Жмуркин, впоследствии профессор, непревзойденный кулинар, Коля Корчинский, ставший главным врачом больницы в Тирасполе и я.
Напротив нас в 10-ой комнате жили старшекурсник Володя, ставший ревматологом, и Павел Опенышев, который потом работал в системе родовспоможения, а также был директором Областного института акушерства и гинекологии. Впоследствии иногда наши интересы пересекались, но, помня студенческую дружбу, мы всегда расходились с миром.
Особое расположение у меня возникло к молодым людям из 9-ой комнаты, где жили Иван Балаболкин, Борис Баулин, Ваня Костин и Валентин Покидкин. Трудолюбивые, умные ребята. Мы подружились.
Постепенно мы втягивались в учебу. Труднее всего давались физика и химия. Приходилось ходить на дополнительные занятия. Зато латынь и анатомия шли хорошо.
По физкультуре Борис, Валентин и я выбрали лыжную секцию. Тренером у нас был Валентин Морозов, тренер сборной Союза. Нагрузки сделали свое дело – появилась выносливость. В дальнейшем в нашу секцию влились члены сборной института.
Вскоре на нашем потоке я организовал шахматную команду, и начались соревнования на первенство института. В нашей команде было восемь юношей и две девушки. Никто не ожидал от новичков таких результатов, и даже команда - чемпион института не учла две наши победы над соперниками со счетом семь с половиной на два с половиной и с этим же счетом проиграла нам. К окончанию первого курса мы были чемпионами института, а также выиграли весеннюю эстафету.
В группе у нас сложились теплые, дружеские отношения. Все благополучно перешли на второй курс.
1954-ый год ознаменовался пятидесятилетием мамы (23 мая) и открытием ВДНХ. Юбилей мамы отметили достойно. Дом был полон гостей, все близкие, дорогие сердцу люди. Было весело. Позже отметили тридцатилетие сестры Серафимы. Лето промчалось в труде. Я загорал, и омытый потом загар держался потом очень долго – не то что южный, который смывался после третьей ванны. Семья Баранчеевых с друзьями и родственниками. В нижнем ряду в центре сидит Александра Геннадьевна в день своего пятидесятилетия. В верхнем ряду слева направо: ее дети Вера и Варвара Баранчеевы, младшая сестра Пелагея Геннадьевна, дети Надежда, Серафима и Сергей Баранчеевы. Автор воспоминаний Николай Баранчеев – крайний справа. Калиново, 23 мая 1954 г.
Открылась ВДНХ. Через открытые ворота мы попадали в этот особенный мир, утопающий в зелени садов и благоухающий ароматами цветов и фруктов. В чемоданах мы уносили букеты сирени и цветов, осенью – яблоки и пойманных без наживки сазанов. В дни стипендий посещали дегустационный зал. На наших глазах разрушались близлежащие деревни. Сейчас на их месте находится станция метро «ВДНХ» и аллея Космонавтов.
Павильоны космонавтики, животноводства, птицеводства, собаководства доставляли большую радость. Мы смотрели на племенных рысаков, тяжеловозов, рекордисток-коров, свиней, овец. Можно было прокатиться на тройках. Завораживали музыка, фонтаны «Дружба народов» и «Каменный цветок», запахи из многочисленных восточных ресторанов, которые привлекали множество клиентов.
Было много лотков, ларьков, палаток общепита, и французская булочка с сосиской помогала заморить червячка. Мороженое по двадцать и двадцать восемь копеек вызывало всеобщий восторг. Мы жили рядом с ВДНХ и часто были ее гостями. Вдыхая ароматы садов, всматриваясь в лица людей, добившихся рекордных результатов, и радуясь их успехам, мы снимали усталость с души и, окрыленные, возвращались к трудовым будням.
Учиться на втором курсе стало легче. Я стал лучше понимать химию, биохимию, гистологию и получал на экзаменах «пятерки». Новый год обычно я встречал в семье. Очень часто с братом мы проводили новогоднюю ночь в лесу, очищая его от порубок. Двадцатиметровые ели укладывали на большие сани и заготавливали строительный материал. Пушистый снег заметал наши следы от глаз лесников. Летом сестры уезжали в Москву на учебу, и мне иногда приходилось навещать их в районе Лефортово с дарами природы.
В эти годы студенты осваивали целинные просторы, программа сдвигалась, и экзамены заканчивались к концу июля. На третьем курсе я посещал научные кружки по хирургии, патологии при 23-ей больнице у Ирины Константиновны Есиповой. Весной во 2-ой Городской больнице скоропостижно скончался сорокадевятилетний мужчина. На вскрытие труп поступил с диагнозом «инфаркт миокарда». Я с еще одним членом кружка Михаилом Степановичем Есиповым начал вскрытие. Миша неосторожно порезал перчатку и проколол себе палец. Когда была вскрыта брюшная полость, я увидел резко увеличенные лимфатические железы и громко сказал, что картина напоминает кишечную форму сибирской язвы. Ассистент попросил всех выйти. В мазке мы обнаружили палочку сибирской язвы.
Оказалось, что мужчина был конюхом и из лошадиных хвостов выделывал щетки. Миша был помещен на три недели в изолятор и подвергся интенсивному лечению. Все обошлось благополучно.
В тот же день профессор Ипполит Васильевич Давыдовский попросил меня рассказать, когда, где и при каких обстоятельствах я видел больного сибирской язвой. Я ответил, что не знал больного, но совершенно случайно видел его трупп в 1951 году в Хабаровске, хотя картина, конечно, осталась в памяти. Профессор подтвердил, что кишечная форма сибирской язвы запоминается надолго.
В весеннюю сессию 1956 года нам разрешили самостоятельно записаться на экзамены. Первой шла фармакология, я оставил три дня на подготовку. Приехав из деревни, на столе я увидел записку: «Срочно позвони!» Мама Киры Новиковой просила меня приехать и помочь в подготовке восьми моим сокурсницам. Казалось, все прошло успешно: мы разобрали каждый вопрос из сорока билетов.
Взяв билет, я сел рядом с Надей Бокавчук-Ермаченковой. «Я пухну», - шепнула мне она. Как мог, я помог ей, но сам «засветился», и мне пришлось идти отвечать к «грозной профессорше». Ее удивило, с какой быстротой я написал по всем правилам восемь рецептов, распространенных в стационаре и в поликлинике. Взяв нераспечатанную пачку билетов, она стала спрашивать меня по каждой теме, на что я давал четкие и полные ответы. Зачетку мне вынесли последнему. Сокурсница Нина, выхватив ее из рук профессорши, закричала: «Ура!» А я получил замечание: «Стыдно подсказывать, молодой человек!» «Извините, профессор», - ответил я.
Последующие экзамены я сдал быстро, освободив более двух недель для дома. А последний экзамен сдавал вместе со всеми. В эту сессию я оказался единственным из семнадцати отличников, сдавшим все предметы на «пятерки».
В начале четвертого курса я увлекся хирургией, подружился с аспирантами, ассистентами 2-ой Городской больницы, ассистировал при аппендэктомии, грыжесечении. Мне стали доверять накладные швы, кисет при аппендэктомии. 1 ноября 1956 года доцент Ванцан, ведущий нашу группу, доверил мне самостоятельную аппендэктомию. Молодую девятнадцатилетнюю девушку осмотрела профессор Татьяна Александровна Соколова. Мне ассистировал Ванцан. С тех пор я на всю жизнь запомнил золотое правило: не доверяйся никому, а лично убедись в диагнозе, собрав анамнез. Зависти сокурсников не было предела, а я решил: если операция пройдет успешно, можно серьезно думать о хирургии.
Я провел подготовку к операции, как мне казалось, по всем правилам, однако допустил, повторяю, грубейшую ошибку, не собрав анамнез и не осмотрев пациентку лично. После обработки операционного поля, сделал классический «дьяконовский» разрез и… сразу же поставил точный диагноз – правосторонняя внематочная беременность.
Пришлось оставить мечты о хирургии. Возможно, это было и к лучшему. Профессия неонатолога в наши дни не менее важная, поскольку значительно увеличилось количество детей, рождающихся недоношенными, недозревшими, с внутриутробной гнойной, вирусной, герпетической и генетической патологией, пороками развития, как врожденный порок сердца и опорнодвигательного аппарата, а также болезнями, получаемыми от матерей, страдающих сахарным диабетом, или в результате резус-конфликтов. Я многократно бывал во многих родильных домах Москвы и убедился, что уровень подготовки врачей-неонатологов низок.
В головном Институте акушерства и гинекологии я с великой радостью встретился с профессором Вячеславом Сергеевичем Френовским. Он принимал роды у мамы в Серпухове и вспомнил меня: «Декабрьский!»
1957 год – Фестиваль молодежи в Москве. Год государственной практики. Не без труда я отстоял свое право приехать в Серпухов к своим учителям, опытным врачам, у которых учился в медицинском училище. В день нашего приезда врачи собрались в кабинете Марии Григорьевны Матусевич, прекрасного гинеколога, главного врача больницы имени Семашко. В кабинет вошли восемь красивых москвичек и я. Увидев меня, Мария Григорьевна с улыбкой произнесла: «А вот и наш Коля», на что я не замедлил ответить: «Здравствуйте, дорогие, близкие душе и сердцу коллеги! Мы горим желанием оказаться полезными вам и надеемся на вашу поддержку».
Нас разместили в 8-ой школе по Театральному переулку в тридцати шагах от больницы. У меня был отдельный класс, где я поставил три кровати. Первая была для профессора Г.Б. Гевцова, вторая – для доцента Ванцана и для меня. У каждого был свой стол, а холодильник – один на всех. Когда предполагался приезд Г.Б. Гевцова или Ванцана, я ездил в Калиново и делал запасы.
Я начал с хирургии, хотя уже был уверен, что для работы выберу детство. Тем не менее работал с большим желанием, и С.Н. Тихомирова, В.В. Жидович и Мирон Моисеевич Муха были мной довольны. Однажды вечером Мирон Моисеевич попросил меня помочь прооперировать своего друга. Его положили на каталку и привезли в коридор. Больной представился: «Федор Иванович Ефремов», а затем, взглянув на меня, сказал: «Мне ваше лицо знакомо». Я улыбнулся и ответил: «Я брат Серафимы Ивановны». «Ну, тогда я спасен», - произнес он. Мы успели вовремя: огромный фаршированный отросток готов был лопнуть. Не теряя времени, я отправился в Москву, достал необходимые лекарства, перевязочный материал и с последней электричкой возвратился в Серпухов. Иван Захарович, фельдшер скорой помощи, ждал меня на вокзале. Уже ночью, осмотрев сухие повязки, я вздремнул на четыре часа. Утром пришли жена и дети больного. Они были удивлены и обрадованы, что все уже позади. Перевязки я делал сам, и заживление прошло «первичным натяжением». Отдельная палата, внимание друзей и родственников скрасили его пребывание в больнице.
После терапии последним циклом шло акушерство. Родов было много, встречались и удивительные случаи, как, например, кесарево сечение по случаю «Амавроза» – внезапной слепоты.
Я закончил работу и пригласил профессора в школу, где мы жили. Он был удивлен интерьером, чистотой, но еще больше рабочим дневником на моем столе и его учебником, открытом как раз на той странице, где он объяснял, как вести дневник.
«Сегодня вы мой гость», - сказал я профессору.
Накрыв стол, мы уселись, приятно поужинали и побеседовали. Герасим Борисович был в восторге от организации нашей работы и от отзывов в местной и московской печати, где отмечались чуткость и профессионализм молодых врачей. В дневнике 21 июля 1957 года я отметил одиннадцать родов без разрывов, два кесаревых сечения. Николай Баранчеев – студент Второго медицинского ордена Ленина Института имени Н.И. Пирогова
А Герасим Борисович приписал: «Мое сердце забилось сильнее от радости, когда все роженицы обратили к Николаю Ивановичу слова благодарности». И еще: «В любое время дня все мои студенты находятся на рабочих местах, а не на пляже». За государственную практику я получил отличную оценку.

Фото:
1. Семья Баранчеевых с друзьями и родственниками. В нижнем ряду в центре сидит Александра Геннадьевна в день своего пятидесятилетия. В верхнем ряду слева направо: ее дети Вера и Варвара Баранчеевы, младшая сестра Пелагея Геннадьевна, дети Надежда, Серафима и Сергей Баранчеевы. Автор воспоминаний Николай Баранчеев – крайний справа. Калиново, 23 мая 1954 г.
2. Николай Баранчеев – студент Второго медицинского ордена Ленина Института имени Н.И. Пирогова

Послесловие дочери

Папа был прекрасным рассказчиком, и часто за дружеским столом, окруженный друзьями и родственниками, он позволял себе уноситься мыслями в прошлое, делая нас сооучастниками некоторых удивительных событий его жизни. С годами в нем вызрело решение записать их, оставить воспоминания, на страницах которых ожили бы дорогие его сердцу люди, многих из которых к тому моменту уже не было в живых.
Папа работал над своими записями в середине 2000-х годов и отсылал их мне в Рим. Свои воспоминания он посвятил мне, описав многие забавные или значительные эпизоды нашей семейной жизни. Однако впоследствии, читая их, я подумала о том, что некоторые главы, особенно касавшиеся детства, юности и молодости папы, начала его врачебной карьеры, могли бы быть интересны многим. Таким образом отрывки из папиных воспоминаний появились на страницах московского литературно-художественного альманаха «Меценат и мир».
Волею судьбы последние годы жизни папы прошли в Риме, где он умер 11 мая 2014 года, в День рождения своей горячо любимой жены, моей мамы, Антонины Борисовны, с которой они прожили вместе 45 лет. Для этой публикации я отобрала главы, в основном касающиеся первого периода жизни папы, которые для большинства из нас в определенном смысле слова стали «делами давно минувших дней», «преданьем старины глубокой»... и в силу этого интересны.
Папа заканчивал работу над своими воспоминаниями весной 2007 года, выздоравливая после долгой болезни. И все-таки он закончил их словами: «Жизнь продолжается...» Всем, кто его знал и любил, он оставил удивительный пример жизнелюбия, оптимизма, любви к людям. Теперь папин облик, его чистая, детская и светлая душа живут в его добрых делах, в нашей благодарной памяти, в его стихах и воспоминаниях. ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ...

Ирина Баранчеева, Рим