Ангел в Париже

Ангел в Париже

Сновидческие фантазии на темы Шопена
Был ли это сон или воображаемый и символический элемент, который захватил меня врасплох и заставил парить, не чувствуя веса?
Погрузившись в зачарованную атмосферу, слушаю фортепианный концерт и чувствую, как физически преодолеваю слабую границу между сном и реальностью.
Волнистые просторы травы, отмеченные здесь и там различными тонами зеленого, появляются подо мной, когда я лечу без цели на крыльях ветра.
Разнообразие пейзажа, то роскошного, то пустынного, позволяет моему немому восхищению и внутренней радости, смешанной с удивлением, охватить взглядом и то, что простирается за ним, обогащая меня.
Это сон? Возможно, и нет, а я только освобожден от любого физического веса, и поцелуй уходящего за горизонт солнца погружает меня в тишину, пронизанную тайной.
Средневековый городок, окрашенный бликами алых лучей, кажется оживленным в грусти своих древних камней. Полуразрушенный замок в удушающих объятиях плюща смотрит пустыми глазницами, напоминая лицо без взгляда. Нимб ласточек, вьющихся вокруг колокольни, приветствует меня щебетом.
Я сохраняю в сердце каждый образ, и охватившие меня чувства питают мои тайные мысли.
Музыка Шопена завладевает моими умом и телом, которые мне больше не принадлежат.
Мне не удается понять, действительно ли я лечу или это только воображение моего воспламененного ума. Незнакомые голоса сливаются, как шепот души, на границе непостижимого.
Под пурпурным небом я ощущаю, как время убегает в то измерение, которое мне не принадлежит, которое отлично от человеческого.
Нахожусь ли я в трансе или все же присутствую в действительности? Эта дилемма не находит немедленного ответа.
Любопытство подгоняет мой затуманенный ум.
Неужели гармонические звуки рояля могут родить подобные ощущения?
Однако это случилось со мной, и я, закрыв глаза, совершенно отрешен от мира.
Но вдруг пейзаж меняется, преображается, мгновенно теряя свою нежность и выцветая в иной, пустынный воображаемый ландшафт, усеянный возвышающимися пиками кварцита, которые являются часовыми заброшенных мест, позабытых человеком.
К границам времени, к линии воображаемого горизонта, через эти пространства наваждающей тишины, я лечу сейчас на коротких паузах теней неисследованных пространств души.
Крик сокола, появляющегося неожиданно, придает жизнь этому царству смерти. Он плавно летит, преследуемый собственной тенью, и эта ожившая архаика, кажется, не принадлежит человеческому измерению.
На границе фантастической реальности, постепенно проясняясь, появляется сумрачный лес, хранящий свои тайны. Его шелест – это, возможно, музыка, звучащая во мне, которая, как бушующее море, затопляет мой ум и замирает с яростным прибоем. Шопен продолжает печально говорить со мной.
Память об утраченных истинах нашептывает мне обрывки фраз, которые приносит пахнущий смолой ветер. Воображаемое путешествие, написанное на воде, не оставляет свидетельств об утекающем по капле времени.
У меня больше нет воспоминаний, я чувствую себя несуществующим и хочу выдумать образы, которые потерял.
Но вот Шопен удаляется, и эхом шлет мне свои рыдания с неба. Он говорит со мной раненым голосом, то томным, то оживенным в арпеджио большим эмоциональным напряжением.
Его внутренний мир – это тайный сад, где журчит быстрый ручеек, струящийся в неуверенном свете.
Последние всполохи заката, подвешенного между двух небес, задерживают ноты, воспаряющие в великолепном крещендо.
Теперь мой полет продолжается почти бессознательно, и мне кажется, что я потерялся в фантастическом лабиринте, который тяготит меня мгновенными видениями снегов и пустынь, знакомых и незнакомых лиц, наплывающих и сливающихся одно с другим.
Свет гаснет, потухая на берегах, отливающих зеленым, и я чувствую, как проваливаюсь в темноту небытия, как затихающий вдали ветер.
Симфония времени больше не имеет истины; мое любопытство угасает, мои желания потухли.
Возможно, это есть бегство от людей, воображаемое путешествие в море моих иллюзий?
Темнота стремительно овладевает пейзажами, отпечатанными на глазной сетчатке, и я, беспомощный, охвачен бредом воспоминаний, которые оставляют меня в молчании на пепелище глубоких ландшафтов души.
Ничего не существует подлинного, все вымышленное.
Сады на море, окрашенные сверкающими осенними тонами, исчезли, их затопила, как полноводная река, глубокая чернота бессознательного.
Благоухающее море выгорело; мать, которая носила меня в своем огромном чреве, меня отвергла.
Бред и ярость фантазии бичуются воображением, которое убегает от меня.
Мне не остается ничего, кроме как улыбаться тому, что было и что потихоньку развеивается, покидая меня. Даже далекое зеркало белых озер молчания больше не отражает свой металлический свет.
Духовный и пасторальный пейзаж не улыбается мне.
Музыка души воспаряет и окрашивает яркими цветами ноты, которые чередуются в противоположном направлении. Пустота уничтожает меня; сотрясает ночь. Тяжесть ударных нот в гибкой теме смешивается с самыми потаенными чувствами каждый раз, когда меня настигает тревожная гармония Шопена.
В воспаряющем воображении черная госпожа мрака одаривает меня своим холодным объятием.
Рояль еще жалуется и проникает в бездны души, тогда как я, гонимый ветром, возможно, ищу лишь себя самого.

Звездная река
Нас совсем немного в мире, знающих истинное происхождение того явления, которое уже много лет люди поэтически называют «Млечный путь».
На самом деле, те звездные скопления, движущиеся в форме текучей процессии, которые мы видим в космическом пространстве ясными летними ночами, вовсе не принадлежат к небесной материи, звездам или чему-либо подобному.
Состав их иной, и здесь мы вкратце расскажем об их возникновении.
В некоторых толстых томах по астрономии, случайно уцелевших от забвения, утверждается, что миллионы световых лет тому назад, то есть тогда, когда Вселенная еще не имела сегодняшней структуры и равновесия, жители маленькой планеты космического пространства Кирос однажды с первыми солнечными лучами наступающего жаркого дня проснулись с непривычным ощущением недостатка воздуха, к которому во многих случаях присоединилось обострение сердечных заболеваний.
Кроме того, обитатели планеты были охвачены ужасом из-за удручающего зрелища, которое сопровождало подобное явление. Небо над ними больше не окрашивалось в привычный утренний голубой цвет, но повисло над городом и всей природой, напоминая съежившуюся ткань, как будто проколотую каким-то отравленным гвоздем.
В последовавшей за этим суматохе даже животные показали признаки агрессивности. Люди реагировали каждый по-своему: кто-то предоставлял себя в распоряжение властей, предлагая использовать его профессиональные способности, а кто-то, напротив, замыкался в себе, предаваясь религиозному мистицизму, поскольку в этом трагическом событии угадывал предзнаменование скорого конца света.
Были и такие, кто, потеряв разум, слонялись по улицам города. Наблюдались случаи самоубийства.
Тревога была всеобщей, испуг воцарился во многих, и все свидетельствовало о том, что если не принять неотложных мер, то сдувающееся небо скоро накроет саваном всех. Холодный, предрассветный, искоса струящийся свет, с трудом приподнимавший покрывало зари, предвещал неотвратимый конец для маленькой планеты.
Вести, как настоящие, так и вымышленные, распространялись, вырастали до гигантских размеров, принимали самые чудовищные очертания и как следствие увеличивали беспорядок. К тому же свет, которому никак не удавалось пробиться из-под покрова неба, создавал настолько подавленную атмосферу, что мог смутить любое здравое размышление по поводу того, как противостоять произошедшему несчастью. Над городом нависло чувство неминуемой катастрофы.
Хотя ученые Кироса находились в авангарде космических исследований, они не скрывали своей озадаченности перед случившимся. Однако все были согласны, что вскоре их планету может ожидать опасность загрязнения космической радиацией.
Напряжение достигло предела, поскольку никто прежде даже отдаленно не предполагал возможности подобного несчастья.
Тем временем то ли взаправду, то ли благодаря самовнушению, люди начали ощущать все более увеличившуюся нехватку воздуха, и многих пришлось поместить в больницы.
Не оставалось ничего иного, кроме как срочно запустить в действие организацию по спасению населения от этой непредвиденной атмосферной катастрофы. Немедленно созвали «Совет мудрецов», который, прозаседав целый день в экстренных консультациях с «Мастерами космоса», организовал «Комитет спасения», а тот, в свою очередь, во время ночного заседания и после возбужденных споров, одобрил развитие одного довольно смелого плана, несмотря на некоторую трудность его выполнения.
В рекордные сроки предстояло сконструировать четыре циклопически огромные архитектурные конструкции, своего рода обелиски, смутно напоминающие человеческие существа и по высоте далеко превосходящие легендарную Вавилонскую башню. С помощью специальных и неизвестных нам устройств они должны были подняться в четырех основных точках маленького Кироса и самоуправляться через сложные механизмы, чья секретная формула также до нас не дошла. Однако известно, что в короткий срок каждая из четырех конструкций, которые люди вскоре окрестили «гигантами», непостижимым образом вытянулась вверх, образовавшись из студенистой массы, в которую преобразовывалась вода из специально выбранных для них озер.
Цель заключалась в том, чтобы одновременный рост этих аморфных фигур достиг необходимой высоты для того, чтобы вместе они смогли поднять полог неба, которое было загрязнено жителями планеты, заботившимися лишь о собственной выгоде, и показывало явные признаки умирания.
Все это происходило миллионы световых лет тому назад, когда природа, доверенная в абсолютной невинности человеку, небрегущему об этом несравненном даре, начала переносить от него первые оскорбления. Однако риск того, что подобное бедствие может произойти и с нами, отнюдь не утратил своей актуальности.
Несмотря на народное недоверие, этот гигантский проект развивался по заранее установленному плану и постепенно привел падающее небо к своему естественному положению.
Жизнь мало-помалу вернулась в свое русло, люди приободрились и снова обратились к привычным занятиям. Ученые, инженеры, политики и все занятые в эксперименте по спасению планеты получили высшие награды. И все же многие остались в душе глубоко потрясенными от ужаса пережитого.
Естественно, «гиганты» виднелись изо всех основных точек Кироса, поскольку в отличие от многих других небесных тел он входил в категорию «плоских планет». Внешний вид Кироса подвергся весьма ощутимому изменению, навсегда испортившему его панораму, но это была горькая цена, которую пришлось заплатить.
Тем не менее воздух снова начал насыщаться кислородом и солнечный свет, проникая беспрепятственно, изливал свою живительную силу на людей и все окружающее. Воздух стал прозрачным и чистым, и о пережитом печальном опыте осталось лишь смутное воспоминание как о чем-то невозвратно утраченном.
Однако преодолевшие эту катастрофу жители Кироса так никогда и не узнали о том, что в промежутке нескольких световых лет, которые соответствуют нашим столетиям, одна из этих гигантских фигур, а именно та, что возвышалась на западе планеты, постепенно начала оседать из-за обнаружившейся зыбкости озерного дна, на котором она стояла.
Много лет спустя вновь возникла угроза катастрофы, которую пережили некогда древние киросане.
В конце концов, помня о прошлом, а также чтобы предотвратить нависшую опасность, о которой уже успели позабыть, снова обратились к «Совету мудрецов», который по указанию «Ученых космоса» после оживленных споров постановил в срочном порядке покинуть Кирос, доверившись гостеприимству соседних планет.
Непросто было принять такое решение, выстраданное в столкновениях мнений и явной нерешительности обитателей Кироса. Тем не менее приказ оставить планету был отдан.
Переселение должно было произойти в возможно более короткие сроки, для чего предполагалось использовать разнообразие летательных аппаратов, которыми владели киросане, обычно совершавшие воздушные прогулки во время больших торжеств или для поддержания дружеских отношений с соседями. В этих случаях они с большим мастерством конструировали самые невероятные аэропланы из притянутых к земле облаков, на которых со смехом и шутками на время удалялись от маленькой планеты.
Владение этими навыками ободрило ученых, и в действие была запущена колоссальная подготовительная работа. Все пригодные для нее были задействованы в различных секторах, где каждый отвечал за свой участок. К счастью, приближался сезон космических ветров, приносивших к Киросу слой мягких облаков, и это облегчало дело.
Все киросане были охвачены пылом, сознавая, что способствуют собственному спасению.
Как им удалось осуществить это задание, до нас не дошло каких-либо определенных известий, однако мы знаем, что для данной цели пригодились многие из барашков облаков. Естественно, киросане менее всего заботились об эстетической стороне своих воздушных кораблей, которые были приспособлены в основном для того, чтобы вместить как можно большее число людей. Здесь развернулась настоящая гонка со временем.
Чуть больше чем за две недели изнурительной работы, в которой приняло участие все население, было построено достаточное количество летательных аппаратов, на которые в течение двух дней были посажены все обитатели планеты, а также загружено огромное количество еды в таблетках и консервах и много пар животных для пропитания.
Рассказывают, что некоторые старики Кироса наотрез отказались покидать свою планету, боясь пускаться в приключение, конечная цель которого представлялась им весьма туманной. Между отъезжающими и остающимися случались душераздирающие сцены, поскольку в стариках, несомненно, преобладало недоверие к предстоящему путешествию, и они предпочитали ожидать дома, что им уготовила судьба.
Таким образом, одним прекрасным утром при дуновении легкого ветерка воздушные машины самых невероятных форм, в виде больших птиц, парусников, карет и другой конфигурации, в которых находились несчастные жители планеты, отчалив, медленно поднялись вверх и начали парить в воздухе, освещенные сбоку с трудом пробивавшимся, слабым солнечным светом. Как будто в кошмарном сне, начался этот исход.
Недавние международные исследования в области астрономии, хотя и не с полной очевидностью, благодаря старинным томам донесли до нас этот уникальный случай в истории человечества. Нам остается лишь рассказать об удручающих событиях, которые за ним последовали и с чем столкнулись несчастные киросане в своем тысячелетнем скитальчестве, поскольку именно этим обернулся их полет через безграничные небесные пространства мимо многих пристаней, где они пытались бросить якорь, но были отвергнуты соседними планетами.
Мотивы выдвигались самые разнообразные, фантастические и невероятные.
Планеты, с которыми были налажены дружеские отношения, предавали братские связи.
Тогда огромный кортеж этих фантастических аэропланов начал блуждать без цели, доверясь тому, что им было предначертано в книге судеб, и оставляя позади себя цепь жалобных стонов. Киросане достигли даже необитаемых планет, но ученые признали их негодными для проживания из-за большого количества углекислого газа.
Возможно, в этом несчастном скитальчестве было возмездие за их небрежение к собственной планете, и, на наш взгляд, нам не надо бы забывать о подобном происшествии. Но человек, увы, по-прежнему стремится эксплуатировать природу, думая лишь о собственной выгоде.
Киросане оказались в тисках безжалостной судьбы, и им не оставалось ничего иного, кроме как продолжать скитаться безо всякой надежды.
Вот почему ясными летними ночами мы отчетливо видим ту струящуюся звездную реку, которая, искоса освещенная солнцем, кажется нам в космической темноте галактикой воображаемых небесных тел и которую мы поэтически называем «Млечный путь».
Это небесное видение дает простор фантазии, побуждая к раздумьям.
Кажется, что это кортеж взывающих к нам ангелов, которые все еще ищут духовное и физическое пристанище.
И для того, кто сегодня захотел бы отчетливо услышать их отчаянные мольбы, которые к нам, землянам, доходят в измененном виде, как некие надземные жалобы, достаточно было бы очутиться теплой летней ночью на самых высоких вершинах Тибетского хребта. Там, как утверждают некоторые знаменитые альпинисты, отрешившись от мира, можно уловить душераздирающие стоны, которые безграничное космическое пространство превращает в нечто таинственно-музыкальное, никогда прежде не слышанное человеческим ухом.
Но чтобы понять эту мелодию, надо целиком погрузиться в свой внутренний мир, а это подвластно лишь чуткой душе поэтов.

Ангел в Париже
Неподалеку от знаменитой парижской площади Пигаль убегает вверх кривая улочка. Это рю Лепик, которая ведет к Монмартру, артистическому кварталу, где вместе уживаются музыка, литература и живопись.
На площади Дю Тертр собираются непризнанные художники, ищущие славы, которые прижились со своими рисунками и мольбертами среди чахлых деревцев ее небольшого пространства.
Бар «О Пишè дю Тертр» - одно из мест встреч этих неудачников, жаждущих человеческого тепла, а зимой также и физического, где перед стаканом абсента, кажется, исчезают все жизненные тревоги, знакомые тем, кто борется за выживание на том самом месте, где иные артисты стали основоположниками течения «импрессионизм».
Наполненный дымом бар завешен рисунками художников, которые таким образом оплачивают хозяину свой длинный открытый счет. Недостатка в картинах нет, и, подняв голову кверху, можно увидеть работы, подвешенные даже к потолку, повернутые вниз и закрепленные на крюках.
Многие артисты, как Мане, Сера, Моне, Тулуз-Лотрек, Ван Гог, Гоген, Матисс и их подражатель Утрилло провели часть жизни в этом квартале, привлеченные его особым очарованием, где многочисленные художественные галереи источают запах лака и скипидара благодаря выставленным работам.
Короткая улица Норвэн, вошедшая в историю, украшена в отдалении величественными белыми куполами церкви Сакре-Кер. Нет художника, который бы не остался заворожен ею и не нарисовал бы ее.
Идущая параллельно улица Рустик приютила в своих мансардах нищих художников, живущих богемной жизнью среди экстаза и отчаяния, бунтующего идеализма и человеческих страданий. По вечерам рассеянный свет ее фонарей, поднимаясь наверх, струится в окна мастерских мерцанием сумерек.
Старые букинистические магазины, втиснутые в узкие переулки, предлагают графические редкости - гравюры и тома, - которые, несмотря на высокие цены, имеют оживленный сбыт, и знатоки из разных стран мира часами копаются здесь в поисках редкостей, которые ускользнули от внимания других.
Поблизости находятся рестораны «Л’Апен Ажиль», «Мулен де ла Галлетт» и «Мулен Руж», оставившие в истории искусства воспоминания о пороках и добродетелях их посетителей, о безудержных кутежах и невообразимых человеческих судьбах, прожитых среди непрекращающихся споров о ценностях искусства.
Но эта оживленная артистическая жизнь почти совсем исчезла. На смену ей пришла другая, с менее глубокими ценностями, а потому более поверхностная, которая видит для себя единственную перспективу в экономическом доходе, используя наплыв туристов.
Нет больше Модильяни, окруженного женщинами, среди которых была и русская поэтесса Анна Ахматова, запечатленная обнаженной на запоминающихся рисунках. Не опрокидывает он абсент и не шокирует публику в элегических поисках внутренней поэзии. Нет больше Де Кирико, который из-за своей воинствующей самонадеянности получал тумаки от легко приходившего в раздражение Пикассо.
Настало время иных людей, наложивших на квартал свой отпечаток.
50-е годы Монмартра, если не считать Бернара Бюффе, не остались в истории искусства. Они не были отмечены плодотворностью изобразительной мысли, и потому сегодня этот квартал кажется потухшим.
Художники рассеялись среди старых зданий Монпарнаса, на стенах которых и теперь еще виднеются рекламные надписи XIX века, между бульварами Сен-Мишель и Распаль, между кафе «Ла Куполь» и «Прокоп», где Сартр и Симона де Бовуар, Преве и Греко, окруженные интеллектуалами 50-х годов, заложили основы литературного направления «экзистенциализм».
Кафе «Прокоп», где в конце XVIII века родилось мороженое благодаря гениальности палермитанина Прокопио Дей Колтелли, и сегодня остается местом встреч интеллектуалов многих стран мира, а также своеобразным культурным центром. В нем, как и в кафе «Ла Куполь», и в «Ротонде», Модильяни и другие художники в 20-х годах рисовали портреты скучающих буржуа в надежде заработать на жизнь.
О славе этих личностей мечтал в начале 50-х годов молодой сицилийский художник Плачидо Марино, привлеченный такими громкими именами. Он захотел обосноваться на «Холме мучеников», как переводится имя Монмартр, из-за его особенного очарования и той вековой истории, которая прошла здесь от Жоржа Мишеля до Коро, от Жерико до пионера фотографии Луиса Дагерра, от Берлиоза до Шопена, от Франца Листа до Эжена Сю, автора популярного романа «Парижские тайны», вплоть до Сюзанны Валадон, матери художника Мориса Утрилло.
Сняв одну из мансард под крышами улицы Рустик, Плачидо поселился в ней, не имея каких-либо ясных идей. Сперва ему нужно было привести в порядок мысли, в то время как он открывал для себя квартал и его обитателей.
Больше месяца он провел один, сравнивая собственные художественные замыслы с тем, что мог видеть в галереях. Плачидо хотел найти подтверждение своим исканиям среди работ многих неизвестных художников, стараясь успокоить первоначальное уныние.
Карман его был полным благодаря подаркам поверивших в него друзей и родственников, и, таким образом, обосновавшись на новом месте, учитывая наступившую весну, он потратил время на то, чтобы внимательно понаблюдать за населявшими квартал людьми и одновременно взвесить предполагаемые возможности своего здесь утверждения.
Однажды вечером в баре «О Пишè дю Тертр» он отразился в глазах Анжелы Парайзо, красивой португальской девушки с копной кудрявых волос и смуглым лицом.
Понадобилось всего несколько слов, чтобы заглянуть в душу другого, и они поняли, что искали друг друга, не догадываясь об этом. Анжелу - утонченную, хрупкую, гордую, как роза на стебле, - отличали природная элегантность и врожденное чувство покровительства. Плачидо - высокий, энергичный - был обуреваем нетерпением породистого жеребца, которое, однако, смягчалось его спокойной внешностью, скрывавшей внутреннюю ранимость.
Достаточно было одного вечера, полного взаимных откровений, и их души обнажились в очищающей исповеди.
Они притянулись друг к другу, как гвоздь к магниту, и затем их ожидали дни, направленные к открытию себя самих, охваченных жаждой жизни. Соединив вместе скудные заработки, они объединили и свои судьбы: Плачидо - в поисках своего лоскутка известности, а Анжела - стучась в двери Домов моды на Монпарнасе, желая демонстрировать модели одежды.
На площади Дю Тертр рассеянные туристы иногда останавливались, заинтересовываясь, перед мольбертами художников, и редкая проданная работа позволяла автору горячую еду и стакан аниса, растворенного в большом количестве воды, который оживлял дух и стимулировал творческое воображение. Во всяком случае, так считалось.
В мансарде двух влюбленных зимой царил холод, поэтому иногда им случалось укладываться в одежде под единственными двумя одеялами, которые у них были. Включенная электрическая печка помогала поддерживать немного тепла в их гнезде, где они часто засыпали, обнявшись и пытаясь согреть друг друга, в то время как фонари снизу струили в скромную комнату сияние, подобное первозданной заре, которая облекла землю при ее возникновении. Летом же из их кровати в темноте они нередко могли наслаждаться нежной улыбкой луны, которая служила утешением их бедности.
Плачидо, твердо веря в собственный талант художника, продолжал предлагать торговцам искусством на Монмартре свои картины, которые, не входя в конкуренцию с низко коммерческой продукцией, имели все возможности, чтобы утвердиться. Он находился в упадке духа, присутствуя, не веря своим глазам, на одном невероятном происшествии. Его земляк, как и он, художник в поисках известности, случайно нарисовал лицо ребенка, нежнейшее, по правде говоря, и это неожиданно распахнуло для него двери рынка Монмартра.
Заказы посыпались на него дождем, и ему с успехом стали подражать другие художники. Плачидо это опечалило и, хотя его подталкивали заняться тем же самым, не захотел опускаться до подобной живописи в виде «парижского сувенира». Расстроенный, он продолжал упрямо идти по пути своего вдохновения, на котором строились его сюжеты. По временам его охватывали приступы отчаяния, и он готов был бросить живопись, хотя понимал, что его ожидают упреки тех, кто верил в него. Удержавшись от искушения, он не захотел обесценивать свою живопись даже под давлением все более проявляющейся нищеты, а продолжал идти вперед со своим не услышанным артистическим голосом.
Плачидо с упоением рисовал свои залитые солнцем далекие края, увиденные в ностальгическом гимне воспоминаний, природу, которая его вскормила, воспевая дюны знойного песка на берегу величественного моря, украшенного карликовыми смоковницами с медовыми плодами и благоухающим дроком, которые в тоскливые дни стремились успокоить его грусть.
Но жизнь в скудости, полная экономических трудностей и постоянного отказа галерей купить его работы, вскоре привела к тому, что они с Анжелой начали на заре вместе с другими художниками посещать торговые рынки «Ле Аль». Подбирая с земли остатки овощей, они затем готовили горячий суп, который ели, вспоминая воскресные обеды в радушной атмосфере своих семей.
Тем не менее Анжелу привлекал этот артист, некоторые диалектальные выражения которого настолько напоминали ей слова ее родного языка, что она угадывала смысл, и это еще больше привязывало ее к его строптивой, готовой к горькой самоиронии личности. Анжела чувствовала по отношению к Плачидо вибрации души, никогда прежде не испытанные, и, влюбляясь все сильнее, понимала, что должна окружить его своим вниманием, поскольку в художнике обозначились первые признаки заболевания, увеличивавшегося из-за его душевных терзаний.
В состоянии безудержной эйфории Плачидо рисовал целые дни напролет то свои далекие края, то обнаженные фигуры Анжелы, а затем неожиданно наступали дни, полные тоски самоанализа, когда он умолкал, охваченный апатией, и его руку не сопровождала творческая мысль.
В течение нескольких лет, среди перепадов настроения и внутренних страданий, физическое состояние Плачидо подошло к истощению жизненных сил вместе с некоторым умственным помутнением.
Однажды утром Анжеле стало ясно ее земное предназначение. Едва пробудившись от глубокого сна, усеянного туманными вещими образами, которые она посчитала роковыми, она заметила у себя на спине, на уровне лопаток, два хрящевидных нароста, смутно напоминавших крылья. Удивленная и заинтересованная, она рывком вскочила с кровати и устремилась к кусочку зеркала на стене, где ее лицо осветилось лучезарной улыбкой, поскольку Анжела обнаружила нечто такое, что ей ясно указывало долгожданное повышение в ранг херувима.
Она была так счастлива, что не удержалась и разбудила Плачидо, который, еще находясь в объятиях Морфея, с потухшим взглядом, почти совсем не заинтересовался этой поразительной новостью, выходившей за рамки воображения.
Естественно, Монмартр был потрясен и, казалось, встряхнулся от своего оцепенения. Скептики, недостатка в которых не было, встречая Анжелу на улице, протягивали руки, чтобы потрогать эти отчетливо обозначившиеся крылья, а затем, покачав головой и считая ее обманщицей, удалялись, в то время как она, гордая и взволнованная, почти паря в воздухе, проходила по кварталу.
Кое-кто даже поинтересовался у нее, не была ли она нанята для рекламной кампании. У нее взяли интервью для журнала «Пари-Матч», но Анжела не захотела раскрыть ни сути своей земной миссии, ни происхождения крыльев. Рассказала только о полученном великом даре.
Случай был, конечно, поразительный. Ангела или что-то в этом роде не только на Монмартре, но и во всем мире никогда не видели и представить себе не могли. Ее белые, ласковые крылья, напоминавшие крылья величественной орлицы или ангелов с картин эпохи Возрождения, наделали много шуму. Даже иностранная печать заинтересовалась этим событием, которое, однако, преодолев новизну случившегося, довольно быстро было забыто и вошло в рутину квартала, а Анжела прижилась в полной гармонии с типичными причудами Монмартра.
Плачидо же в это время начал показывать симптомы тяжелой болезни, которая день ото дня съедала его жизненные силы. Однако он наотрез отказался лечь в больницу, желая только одного: чтобы рядом с ним был его ангел-хранитель, как он обычно звал Анжелу, в успокоение грустных дней, которые ему предстояли.
Он умер на заре бледного осеннего утра после того, как попросил поцеловать руку своего херувима.
В свечении фонарей улицы Рустик произошла кончина.
К боли этой потери, выстраданной в молчании, Анжела Парайзо присоединила заключение своей земной миссии. Сосредоточенная в раздумьях, она неожиданно услышала за окном хлопанье крыльев. Два легких голубя уселись на веревку для белья и замерли неподвижно, заглядывая внутрь комнаты, как будто желая отнести останки Плачидо на своих крыльях.
В этой нищенской комнате окончилась жизнь артиста, отданная на растерзание жестокой судьбе.
Семь друзей, священник и Анжела проводили его к последнему пристанищу в окрестностях кладбища для животных.
Под моросящим дождем короткий религиозный обряд завершил печальные похороны.
В конце друзья, попрощавшись с Анжелой, вернулись к своим повседневным заботам.
На вырытой в лугу скромной могиле остались только три гвоздики и окаменевшая Анжела, закрывшаяся, как куколка-бабочка, в свои крылья.

Огромный дар
Получив извещение, что ей пришла посылка из Рима, Ирина отправилась на Центральное почтовое отделение, по дороге размышляя о том, почему на этот раз ей не доставили ее на дом.
Вопрос служащего, работавшего на выдаче, имеются ли у нее необходимые средства, чтобы забрать посылку, вызвал ее невольное раздражение и показался как нельзя более странным. «Какие средства, - подумала она, - материальные или транспортные?»
Охваченная смутными подозрениями, Ирина проследовала за служащим в заднюю часть здания, где ей показали пакет невероятных размеров, огромный, как дом, но прекрасно упакованный: поддержанный длинными деревянными балками и обернутый в тонны плотной бумаги, на которой аршинными буквами был написан адрес получателя.
Отправитель же – в этом она не сомневалась – мог быть только один человек в мире. Ирина обрадовалась, хотя одновременно ее не покидало чувство легкого беспокойства.
Кто бы смог перевезти эту посылку к ней домой и каким образом? И где ее можно будет разместить? О том, чтобы поставить ее в квартире, нечего было и думать...
Служащий, разглядывая свои ботинки и одновременно протирая очки, показывал явные признаки нетерпения. Немного подождав, с надменным видом он произнес: «Ну, так что же?»
Ирина очнулась от оцепенения и вполголоса, тихо, но решительно произнесла: «Я постараюсь забрать ее как можно быстрее».
Но чтобы осуществить это, ей пришлось воспользоваться услугами фирмы, занимающейся перевозками громоздких предметов, которая должна была не только доставить посылку, но и разместить ее на большой зеленой лужайке, которая, к счастью, находилась перед домом Ирины. От местных властей было получено специальное разрешение перекрыть в тот день проезд всех крупных транспортных средств по пути следования посылки вплоть до дома Ирины, которая, взволнованная, сопровождала грузовик и была свидетельницей самых разнообразных трудностей, которые были преодолены благодаря высокому профессионализму рабочих фирмы. Гигантская посылка прибыла, наконец, на Госпитальный вал и была установлена на пространстве, находившемся перед группой типовых домов, в одном из которых на одиннадцатом этаже жила Ирина.
Выполнив эту непростую работу, человек сто рабочих принялись освобождать посылку от тонн бумаги, веревок и другого упаковочного материала, и постепенно на свет появилось во всем своем былом великолепии нечто такое, что ошеломило Ирину, ее домашних и всех тех, кто наблюдал за этой сценой из окон.
А сюда, надо сказать, тотчас же сбежалось множество любопытных, поскольку новость в мгновение ока распространилась среди москвичей.
Перед заходом солнца подарок, пришедший из Рима, был целиком извлечен на свет среди возгласов удивления и самых разнообразных комментариев свидетелей этого происшествия. Даже мэр Москвы, давший разрешение на перевозку, лично присутствовал при этом, страшно заинтригованный.
Все пространство лужайки было занято как самим подарком, так и теми людьми, которые собрались сюда благодаря быстро распространяющимся слухам.
Охваченная сильным волнением, Ирина вместе с родителями любовалась его великолепием с балкона своей квартиры на одиннадцатом этаже, когда она неожиданно заметила в центре этого античного монумента, на том самом месте, где гладиаторы сражались за свою жизнь и первые христиане были принесены в жертву жестокосердию римских граждан, большой белый конверт.
Стремглав спустившись по лестнице, она поспешила подобрать его. Узнала уникальный почерк Марио, дрожа, открыла конверт и внутри него нашла маленькую визитную карточку, на которой было написано всего несколько строк: «Ни этот Колизей, ни сто, ни тысяча, ни десять тысяч ему подобных не смогут вместить мою любовь к тебе».

Великий обманщик граф Калиостро
В XVIII веке в Палермо, разделенном на сеть кварталов, кипела бурная жизнь. Основная деятельность так или иначе была связана с морем из-за его близости к городу, название которого переводится с арабского как «весь порт».
Приморский квартал Кальса, так же арабского происхождения, на протяжении веков сохранил свои типичные черты благодаря архитектурной концепции, которую отличает паутина узких улочек и закоулков, где до наших дней уцелела небольшая мечеть с красными куполами.
Самые разнообразные виды деятельности, передающиеся из поколения в поколение, разворачиваются поныне на тротуарах напротив домов и лавочек местных жителей и характеризуют этот квартал. Энергия горожан кипит среди лотков, на которых продаются овощи, всякая всячина и те закуски быстрого приготовления, которые принято называть «fast food». Заунывный распев продавцов напоминает древний призыв муэдзина, сзывавшего верных на молитву. Лепешка хлеба с нарезанной тонкими ломтиками бычьей селезенкой, обжаренной в топленом свином сале, до сих пор является одной из гастрономических особенностей квартала. И не секрет, что здесь находят убежище многие из тех, кто скрывается от правосудия.
Такова картина той части Палермо, где 2 июня 1743 года родился один из наиболее противоречивых и загадочных персонажей XVIII века – Джузеппе Бальзамо, известный под именем графа Калиостро.
Сын торговца Пьетро Бальзамо и Феличиты Бракконьери, он из-за плохого материального положения семьи после смерти отца был отдан подростком в городскую Семинарию ди Сан Рокко, откуда впоследствии перешел послушником в Монастырь дей Фатебенефрателли в городе Кальтаджироне провинции Катания. Там он был доверен одному монаху, который впервые познакомил его с фармакологией и химией.
О периоде юности нашего героя не существует достоверных сведений. Попробуем прислушаться к легендам, которые ходят о нем в его родном квартале. Вернувшись в Палермо из-за полной непригодности к монашеской жизни, молодой человек в первое время слонялся по городу, пытаясь приспособиться к новым обстоятельствам и берясь за разные ремесла, чтобы выжить.
В этот период он воспользовался неопытностью одной юной девушки, которую вскоре покинул, вызвав на себя гнев ее отца, который громко заявил при свидетелях, что если Бальзамо не загладит оскорбление, нанесенное его дочери, его ждет суровое наказание, а может быть, и смерть. Новость быстро распространилась среди переполненных народом улочек, и Бальзамо, который не собирался связывать себя брачными узами в угоду кому бы то ни было, поспешил удалиться из квартала Кальса, чтобы избежать печальных последствий.
Он отправился на окраину Палермо, на границе с горным Монреале, где его приютил друг, который не нашел для него лучшего убежища, чем место как нельзя более устрашающее и мрачное. Речь шла о подземелье, располагавшемся под монастырем капуцинов, которое служило кладбищем, где с XVII века захоранивали в стеклянных раках или просто подвешивали на стенах забальзамированные труппы братьев-капуцинов, сицилийских аристократов и бедняков, умерших на улицах, которые, пугающе ухмыляясь, в самых разнообразных позах красовались в запыленной от времени одежде.
Джузеппе Бальзамо предстал на вечернем свидании с монастырским пономарем, охваченный ужасом от мысли, что ему предстоит провести здесь несколько дней. Он получил фьяску вина, три апельсина, одеяло и лампу, а затем его проводили вниз по крутой лестнице в семьдесят три ступени.
В мерцающем свете огня он остался один в этом безжизненном месте, тогда как пономарь и его друг, поднявшись по лестнице, с грохотом захлопнули дверь. Насколько было возможно, Бальзамо постарался приспособиться к своему новому положению в первую из проведенных здесь трех ночей, разумеется почти бессонных, поскольку он был охвачен ужасными видениями.
Но именно в тот момент он показал твердость характера и незаурядную личность. Неторопливо наш герой устроился на ночлег на столе между двумя раками – с телом местного дворянина, князя Дона Карло Аллиата, похороненного в 1636 году, и королевского адмирала, графа Дона Гаэтано Бенфрателло Вальдимарина ди Сиракуза, рядом с которым лежала его адмиральская треуголка.
Бальзамо сразу же приник к фьяске с вином и, стараясь не двигаться, постепенно впал в беспокойное забытье, нарушаемое чудовищами страха. К трем апельсинам он даже не притронулся.
Так прошли три дня и три ночи, и когда он слышал, как наверху захлопывалась железная решетка двери, его охватывало чувство тревоги и одиночества. Утром на четвертый день его друг приехал за ним на повозке с сеном, чтобы отвезти в торговый порт Кала, где по дружбе Бальзамо взяли матросом на парусник, добывавший песок в Палермском заливе и около берегов Калабрии. После двухдневного плавания он высадился на калабрийском берегу в окрестностях Маратеи и в течение нескольких дней работал на добыче песка, чтобы оплатить проезд.
Парусник вернулся в Палермо, но Бальзамо остался на новом месте, пытаясь выжить и работая на сборе овощей. Через некоторое время на одной из повозок, перевозившей продовольствие, он добрался до Неаполя, где ему пришлось браться за любую работу, которую ему предлагали.
Одаренный качествами, которые впоследствии помогли ему стать тем, кем он стал, Бальзамо испробовал себя в различных областях. К одной профессии ему пришлось приспособиться помимо его желания: он нашел место в похоронной конторе, где сделался очень полезным. Однажды для похорон некоего графа, жившего в одиночестве, погруженного в свои воспоминания, Бальзамо оказался в его доме вместе с товарищем для выполнения рутинной работы. Неожиданно в кармане камзола он нашел кучу золотых украшений и, разделив их с приятелем и продав свою часть, наконец смог достичь города, о котором всегда мечтал.
Рим был целью его жизни, и здесь он поселился, принимаясь за различные ремесла и стараясь заработать на жизнь благодаря находчивости и таланту в отношениях с другими, которые впоследствии принесли ему блестящие результаты.
В Риме он познакомился с Лоренцой Феличиани, миловидной и веселой девушкой четырнадцати лет. Они поженились в 1768 году. Бальзамо без памяти влюбился в нее. Лоренца оказалась ему под стать в том, что касалось живости ума и природной изобретательности, и вместе они начали новую жизнь, полную приключений, обманов и надувательств, которые позволили им в течение нескольких лет войти в высшие круги римской аристократии.
В то время с помощью хитрой Лоренцы Бальзамо совершил серию мистификаций, по разоблачении которых они вынуждены были спешно бежать в Испанию, в Мадрид и Барселону, затем в Бельгию и, наконец, обосновались в Париже, который стал их любимым пристанищем.
В каждом из посещаемых им городов Бальзамо на удивление быстро добивался широкой популярности и с необычайной ловкостью входил в высшие круги общества. Он стал известен как граф Алессандро Калиостро. Это имя он выбрал себе сам и под ним продавал свои способности незаурядного мошенника, готового, однако, на запоминающиеся жесты и щедрые поступки.
Его обширные знакомства позволили ему войти в число «вольных каменщиков», где он быстро поднялся на самый верх иерархической лестницы, добившись немалых преимуществ и привилегий. В общем, он стал импресарио собственной судьбы, с легкостью достигнув высоких заработков. Калиостро утверждал, что происходит из далеких экзотических стран, много лет прожил в Мекке и изучил древние эзотерические обряды египетских жрецов.
Но из каждой страны, где он ни появлялся (а их было немало!), рано или поздно ему приходилось уносить ноги, чтобы не быть посаженным в тюрьму из-за его жульничеств. Он представлялся также как граф Д’Ара, маркиз Пеллегрини или князь ди Санта Кроче и под этими именами был зачислен в масонскую ложу «Ла Сперанца» («Надежда» - прим. пер.), одну из самых влиятельных в Европе.
В Париже, в его доме на рю Сен-Мартен, нередкостью было встретить представителей высших коммерческих и политических кругов, из знакомства с которыми он извлекал немалую выгоду. Известный в основном как граф Алессандро Калиостро, он исполнял свою роль как великолепный актер, и его популярность среди представителей высших кругов была такова, что ему доверили создать новое ответвление масонской ложи, которую он назвал «Египетской». С таинственного обряда посвящения, придуманного Калиостро и проводимого ночью в полнолуние, Александр Дюма начинает свой роман, посвященный этому легендарному мистификатору.
С женой Лоренцей, которая, в свою очередь, стала именовать себя Серафиной, королевой Сабы, и создала женское ответвление масонской ложи, они составили пару, предназначенную бродяжничать по всей Европе в поисках того, кого бы обмануть и поднять на смех. В 1771 году они оказались Лондоне, но не получили там того успеха, которого удостаивались в других местах, и псевдограф даже был посажен в тюрьму за долги.
В одно из возвращений в Париж - город, который они особенно любили – неприятности, напротив, ожидали Лоренцу. Она без памяти влюбилась в известного адвоката Дюплесси, и обстоятельства сложились таким образом, что Лоренца очутилась в тюрьме святой Пелагии, где содержались проститутки. Однако разрыва между ней и мужем не последовало, поскольку Калиостро и его обожаемой Лоренце среди спадов и подъемов их полной приключений жизни всегда каким-то чудом удавалось находить выход из, казалось бы, безвыходных положений, в которых они нередко оказывались.
Около 1777 года Калиостро путешествует от Айи до Берлина, от Курляндии до Петербурга и Польши, чтобы пропагандировать свой «Новый Египетский обряд», куда он, «Гран Кофто», привлекает представителей аристократии и интеллектуалов театральными посвящениями и ритуальными действами, обещая возрождение души и тела. Знакомство с химией позволило ему создать «эликсир долгой жизни» и другие микстуры, которые пользовались большим успехом, и многие свято верили в этот обман.
В мае 1780 года ему с женой даже удалось быть принятыми при Варшавском дворе, где король лично удостоил их своим вниманием. Его слава алхимика, целителя и великого прорицателя достигла самых вершин. Его алхимические опыты неотразимым образом действовали на публику, и значительное распространение в те годы получили «эликсир долгой жизни», «египетское вино», соединенные с так называемыми «освежающими порошками», которыми каким-то только ему одному ведомым образом Калиостро удавалось вылечивать от различных недугов, часто безо всякого вознаграждения, многочисленных больных, осаждавших его дома в Страсбурге и Париже.
К этим алхимическим действам, таившим в себе для непосвященных некую магию, добавлялся проникающий, гипнотический взгляд Калиостро, его убеждающая манера говорить, вовлекавшие в его сети всякого, кто доверялся ложному лечению. Он был среднего роста, коренастый, и особенные нотки в его голосе редко когда не действовали на пациентов. Подтверждение этому находим в мемуарах Казановы, который, встретив Калиостро в гостинице в Экс-ан-Прованс, так описал его: «В чертах его лица сквозило бесстрашие, нахальство, сарказм и плутовство, в нем было нечто сверхъестественное». В то же время он заметил, что и сам Калиостро, и его жена отнюдь не были жадными.
Однако на пике своей стремительной карьеры, предназначенной к собственному социальному росту, к несчастью для себя, в Париже Калиостро оказался замешанным в так называемое «Дело о колье королевы», где сыграл одну из главных ролей наравне с советником королевского двора Роаном и графиней Жанной Валуа де ла Мотт. Это был один из наиболее известных и интригующих скандалов той эпохи, где в результате тайных махинаций вокруг покупки колье для королевы Марии-Антуанетты была не только скомпрометирована ее августейшая особа, но этот скандал в некоторой степени открыл дорогу Французской революции.
Граф Калиостро, замешанный в эту позорную историю, был заключен с женой в Бастилию в ожидании процесса, но вскоре оказался на свободе. В течение недолгого заточения он смог констатировать, какой популярностью пользовался, поскольку по выходе из тюрьмы его ожидала ликующая толпа, которая устроила ему овацию и проводила домой. Некоторое время спустя, опасаясь преследований, он перебрался в Лондон, где после перенесенных испытаний братья-каменщики английской масонской ложи приняли его с распростертыми объятиями. Из Англии он направил во Французскую Ассамблею послание, адресованное народу, где решительно заклеймил французскую политическую систему, раскрывая то, что таилось за кулисами власти, и выступая против монархии. Он предсказывал ей - и здесь он не ошибся! – близкое и неизбежное падение.
Для характеристики политической ситуации во Франции того времени вспомним знаменитый эпизод, когда королева Мария-Антуанетта, простушав доклад своего советника о том, что народ голодает и не хватает хлеба, простодушно ответила: «Так почему же они не едят булочки?» Эта фраза, оставшаяся в истории, подчеркивает чудовищную дистанцию, разделявшую абсолютную монархическую власть и народ, которому свойственно время от времени взбунтовываться против своих правителей.
Послание Калиостро было взято на заметку Святым отделом расследований еретической греховности, который составил подробный отчет о противозаконной деятельности масонов и, в частности, о «египетском» отделении, изобразив Калиостро как ловкого и увертливого мошенника. 27 декабря 1789 года, во время его пребывания в Риме, Калиостро был предан в руки Инквизиции по приказу папы Пия VI. Судьба поворачивалась к нему спиной, и он был заключен в тюрьму Замка Святого Ангела, откуда для большей безопасности был вскоре переведен в еще более мрачную и глубокую тюрьму Сан Лео, где 7 апреля 1790 года ему был объявлен смертный приговор.
Поводом для ареста послужили также обвинения Лоренцы, которая свидетельствовала о том, что муж запрещал ей посещать церковь и противился ее дружбе с церковными прелатами. Таким образом, Калиостро был обрисован как глава эзотерической религии, который на вилле Мальта в Риме предсказывал революцию, свергнувшую затем французскую монархию, одну из самых могущественных в Европе.
В начале тюремного заключения, как того и следовало ожидать, имела место попытка бегства, задушенная в самом начале, которая вынудила Инквизицию позаботиться об усиленной охране пленника. Одновременно через посредников от Калиостро старались добиться покаяния в его преступной деятельности против церкви в обмен на пожизненное заключение. Он согласился, и этот шаг стоил ему смерти среди мрачных тюремных стен.
Он провел в заключении четыре года, четыре месяца и четыре дня. Так заканчивалась авантюрная жизнь человека, поставившего себе на службу изощренный ум и добившегося высот власти над людьми. Он остался в истории одной из наиболее спорных фигур своего времени. В сырой и глубокой камере тюрьмы Сан Лео Калиостро умер от апоплексического удара 26 августа 1795 года в возрасте пятидесяти двух лет и был похоронен без религиозных обрядов на неосвященной земле.
Его смерть дала дополнительный толчок для самых фантастических легенд о его жизни. В течение веков о Калиостро много спорили, обсуждая его неординарную личность, к которой до сегодняшнего дня проявляют интерес историки.
Жизнь этого необыкновенного человека свидетельствует о том, как можно добиться больших привилегий, направив на других собственный ум. Люди, вращавшиеся в его орбите, оставили в человеческой памяти слабый отпечаток, в то время как фигура великого обманщика графа Калиостро пересекает магистральные пути легенды, оставаясь непревзойденным примером жульничества, из которого можно извлечь для себя наилучшую выгоду.
Но известность и слава неизбежно имеют оборотную сторону медали. Об этом я вспомнил несколько лет назад, когда находился в Палермо вместе с моим другом, польским журналистом, которому показывал город. В квартале Кальса мы задержались у дома, где родился Джузеппе Бальзамо, и нас окликнула облокотившаяся о балкон женщина. Она вежливо поинтересовалась, кого мы ищем. «Синьора Джузеппе Бальзамо», - пошутил я, но она вполне серьезно ответила: «А он здесь больше не живет».

Жестокое очарование корриды
Человек испокон веков окружал себя животными, рождаясь среди них, питаясь ими и используя их для повседневных нужд. Лошадь, корова, собака, овца, кролик, пернатые на протяжении истории жили бок о бок с людьми, которые отличаются от них чувствительностью и интеллектом.
Почетное место среди животных занимает бык, который изначально воплощал в человеческом сознании жестокую силу, могущество, звериные инстинкты, противостоящие разуму индивида, который сражался с ним с самых древних времен голыми руками, рассчитывая на собственную сообразительность. Ассирийцы и вавилонцы первыми увидели в этой борьбе столкновение противоборствующих сил, возведя ее впоследствии на уровень противостояния двух реальностей: звериной и человеческой.
Пять тысяч лет назад рождалась и развивалась эта борьба, о которой до нас дошли многочисленные свидетельства через фрески и росписи на терракотовых вазах, где смелость и элегантность человека принимают черты религиозного ритуала. Этот вид спорта пользовался большим успехом у этрусков, греков, римлян, однако первые правила установили эфиопы и испанцы. Живописные изображения доносят до нас начальные опыты борьбы человека с быком, из которых затем родилась коррида, где элегантность и мастерство берут верх над темной силой.
Быть испанцами по рождению означает гордиться этим древним ритуалом. Коррида – всегда праздник. Арена, способная вместить до пятидесяти или ста тысяч зрителей, напоминает Колизей давних времен и является храмом.
Испания оставляет в памяти много незабываемых образов. Гранада, Севилья, Толедо, Барселона и Мадрид навсегда запечатлеваются в сердце. Их любовно ухоженные площади, аллеи, переулки, кварталы очаровывают туриста и дарят ему великолепные архитектурные виды, которые невозможно забыть. Но особенно запоминаются гигантские рекламные плакаты, виднеющиеся среди холмов и пустынных испанских равнин, на которых изображен черный силуэт быка. Это указывает на то, что в окрестностях расположены фермы, где их выращивают для арены.
Следует напомнить, что быки прибывают в город в день святого Фирминия, который становится незабываемым для многих молодых людей благодаря многовековому ритуалу. Облачившись в белые одежды, юноши бегут в нескольких метрах перед выпущенными на свободу быками, которых как будто ведет через узкие городские улицы какой-то невидимый режиссер.
Подобные картины прекрасно описал Хемингуэй. В Пампломе, маленьком испанском городке, каждый год десятки быков выпускают на свободу и таким образом прогоняют к аренам, хотя наиболее осторожные предпочитают наблюдать за этим зрелищем с балконов. К несчастью, бывает, что во время сумасшедшего бега кто-нибудь, поскользнувшись на булыжной мостовой, оказывается распростертым на земле и затоптанным своими же товарищами, а часто и быками. В случае падения бедняге лучше всего оставаться плотно прижатым к брусчатке, чтобы избежать быть поднятым на рога. Во всеобщей неразберихе может произойти непоправимое, и некоторые юноши находят здесь свою смерть.
Но даже и это почетно для испанцев, которые в подобном риске видят интеллектуальное превосходство человека над животным. Хемингуэй посвятил незабываемые страницы корриде, сравнив ее с классическим балетом и назвав «человеческой трагедией». В его эссе «Смерть после полудня» мы находим анализ того чувства свободы, которое влечет человека к риску арены.
Также Пикассо своим искусством, пронизанным испанской чистотой, очертил скупыми линиями поэзию и драму, которые соединяются в ритуале смерти. Изображения корриды мы находим во многих его рисунках. Широко известна его картина «Смерть тореадора Хоселито», посвященная тореро, убитому на арене.
Обширна литература, описывающая эту часть испанской философии, где в жертву приносятся как ее священнослужители, так и животные.
В особенной атмосфере происходит обряд одевания тореадора. В полутемной комнате, где в углу мерцает образ Мадонны, освещенный горящими свечами, тореадор, преклонив колени, сосредотачивается в молитве. Рядом с ним его преданный помощник, по возможности один и тот же, приносящий удачу, сопровождающий его с начала деятельности, начинает подавать ему различные детали одежды, от белых чулок до сверкающего болеро, от облегающих брюк до белоснежной рубашки, вкладывая в кармашки маленькое распятие, образки Мадонны и святого покровителя. В воздухе курится ладан, наполняя комнату восточным ароматом. Все происходит в почти абсолютной тишине. Никто не должен мешать тореадору. Бледность его лица говорит о торжественности момента, ведь приближается черед его выхода на арену.
Коррида традиционно начинается с «эль пасео», то есть парада, на котором проходят все участники, разделившись на три части, в костюмах эпохи Филиппа II. За ними следуют двое делегатов президента корриды, которые отвечают за передачу его приказов тореадору и остальным. Команды составляют матадор (или тореадор), два пикадора, всадники на лошадях, и три бандерильеро, которые возбуждают быка их оружием.
Хореографический аспект этого зрелища впечатляющ, и ради него на корриду съезжаются тысячи любителей. Как правило, бой происходит во второй половине дня, когда солнце нехотя склоняется к горизонту, смиряя свои жаркие лучи. «Плаца дел торос» переполнена народом. Обычно шесть быков приносятся на заклание, и каждый из них весит от 400 до 450 килограмм, в зависимости от категории арены. Сражение происходит согласно директивам президента, который следит за ходом корриды из своей ложи и отдает приказания.
Матадор одет в традиционное блестящее болеро, «капа», то есть плащ, шелковые облегающие брюки, украшенные блестками, туфли с пряжками, а на голове у него характерная «монтера», шапочка из черного бархата.
Кортеж, сопровождаемый маршевой музыкой, движется по направлению к ложе президента, а затем огибает арену, встречаемый аплодисментами публики, которая, волнуясь, ожидает начала представления, грызя тыквенные семечки, жареный горох и поглощая самые разнообразные сладости.
Затем все участники удаляются, кроме пикадоров, всадников на лошадях, которые остаются на арене и должны ранить быка пикой - деревянным шестом, к которому прикреплено острие из железа в двадцать сантиметров. Эта часть называется «суэртес» или «терсиос», и во время нее пикадоры вместе с бандерильеро пытаются возбудить быка. С ранами на спине, животное пересекает арену вдоль и поперек, стараясь поддеть кого попало на рога. Лошадь под некоторыми всадниками довольно часто бывает убита.
Раны на спине быка обильно кровоточат. Он, беспокойный, отчаянно ищет на кого бы напасть: от лошади и всадника до бандерильеро, которые с удивительным мастерством и отвагой всаживают ему оружие между лопаток. Случается, что взбесившееся животное начинает преследовать их вплоть до деревянного укрытия под центральной трибуной, где они могут найти спасение.
Но от этих ударов бык выдохся, кровь обильно бежит по его спине и стекает тонкими струйками из ноздрей. Он уже потерял пыл первых минут: медленно раскачивается с остекленевшими глазами, почти не двигаясь и собирая силы для нового броска на людей, которые с неумолимой жестокостью продолжают наносить ему удары.
Все замирает в молчании, нарушаемым лишь криками «олè», которыми публика приветствует каждое воткнутое в быка «бандерилья» (короткую пику) или «вероники» тореадора, который, предшествуемый аплодисментами, выходит на арену и небольшими шагами приближается к измученному животному – опустив голову к земле, оно нервно бьет копытами.
Пять-шесть «бандерилья» свисают у него с загривка, но оно еще не утратило силы нападать на тореадора, дразнящего его своим красным плащом, который развивается перед самыми глазами. Реакции животного часто бывают непредсказуемыми. Собрав энергию для последнего броска, оно атакует тореро, который с мастерством и элегантностью исполняет «вероники» (полуоборот вокруг себя самого), позволяющие ему уходить от нападок этой громадины.
Хоть и измученный, бык продолжает бросаться на человека, по временам замирая с отсутствующим взглядом и истекая кровью. Осторожный и сдержанный, со своей вызывающей элегантностью, матадор готов к новым атакам животного, отражая их последующими «верониками», свидетельствующими о его мастерстве. Их встречают громкие аплодисменты толпы, пока бык не находит смерть благодаря резкому удару в область головы, под рогами, уходящему внутрь на пятьдесят сантиметров. Это называется «ресибиром». Если же бык убит тогда, когда не имеет возможности двигаться, это называется «volapié». В обоих случаях последний удар остается для тореадора наиболее ответственным и рискованным.
Бык резко валится на арену, и публика взрывается в ликовании, награждая мастерство тореро. Кажется, аплодисменты не хотят кончаться, музыкальный оркестрик разражается веселым маршем, и тореадор часто бросает свою шапочку в публику какой-нибудь особенно экзальтированной поклоннице.
Два всадника на лошадях утаскивают несчастное животное с арены. Это зрелище – невероятной жестокости – должно бы подтверждать превосходство человека над животным, но оно оставляет совсем иное впечатление, ведь, говоря по-правде, тореадор всего лишь поставил, хоть и с экстремальным риском и элегантностью, точные акценты над работой, сделанной за него предшественниками. Хотя, конечно, нельзя оспаривать опасность: мастерство и интуиция должны преобладать в его фигуре.
Можно назвать много имен великих тореадоров Испании, ставших легендой корриды: Мануэль Гарсия, прозванный «Эспартеро», Маноло Родригес, прозванный «Манолете», умершие оба на арене; Хуан Бельмонте, Доминго Ортега, Карлос Арруца, Антонио Ордонес, Луис Домингин, ныне живущий.
Для своего друга, знаменитого тореадора Игнасио Санчеса, нашедшего смерть во время корриды, поэт Гарсиа Лорка, связанный с ним гомосексуальными отношениями, написал памятную оду, известную в Италии по начальной строчке: «Было точно пять часов пополудни», которая входит в репертуар многих выдающихся актеров.
Расскажу один случай, который много лет назад произошел в Мексике. Его сообщила мне в Риме моя знакомая Лидия Либерати, внучка великого баса Шаляпина. Другой ее дедушка Франко Либерати, бывший в начале XX века секретарем выдающегося актера Эрмете Новелли и знавший Элеонору Дузе и Томазо Сальвини, находясь в турне в Мехико, стал свидетелем случившейся на корриде трагедии. Известный тореадор того времени Монтес вышел на арену, встреченный громом аплодисментов, и с обычной уверенностью, встав перед быком, начал дразнить его своими смелыми «верониками». Опустив голову, бык в какой-то момент задел его и ранил в руку, которая начала кровоточить. Сто тысяч человек кричали ему немедленно покинуть арену, но он, не желая показать слабость, продолжал оставаться перед этой разъяренной фурией. Трагедия носилась в воздухе. Все произошло в одно мгновение. Тореадор был поднят на рога, подброшен в воздух и вновь получил удар рогами на лету, прежде чем успел коснуться земли.
Дрожь ужаса пронзила публику. Бык также нашел здесь смерть, смешав свою кровь с кровью тореро, которого унесли с арены и положили в капелле рядом. Прошли несколько минут неуверенности и испуга, но вдруг раздались радостные звуки фанфар, и публика, показав самый низкий цинизм, начала вызывать нового тореадора, чтобы продолжать жестокий спектакль.
Во всех латиноамериканских странах практикуется подобная борьба, но в Португалии, например, быку на кончики рогов надевают два шара из дерева или терракоты, чтобы избежать печального исхода.
Конечно, коррида – всегда праздник. Иностранец остается очарованным, присутствуя на этом роскошном зрелище. Шум голосов, музыка оркестра, нетерпеливое ожидание публики, которая проводит время, грызя обжаренные тыквенные семечки или сладости, красочный парад, наконец, тореро-паяцы, которые в ожидании настоящей корриды преследуют двухлетних бычков, отвечающих им смешными реакциями – все согласовано в режиссуре этого великолепного спектакля, в котором опыт и мастерство участников подвергаются высочайшему испытанию. Но для иностранца нестерпимо видеть издевательство над животным, уже обессиленным пикадорами и бандерильеро, которые вручают его тореадору в агонии. Здесь нет равноправия в отношениях. Есть только одна жестокость, приправленная риском и мастерством, которую испанцы понимают как воспевание отваги.
Не могу забыть один эпизод, свидетелем которого я стал в Мадриде. Во время корриды бандерильеро, оставшись один на один с быком, запаниковал и бросился наутек от разъяренного животного, которое преследовало его через всю арену вплоть до деревянного заграждения, которое служит для защиты участников. Агрессивный напор быка был настолько велик, что ему с неожиданной ловкостью почти удалось перепрыгнуть через этот барьер высотой в метр и семьдесят сантиметров. К несчастью, он оказался на нем верхом и, пробалансировав несколько секунд, рухнул внутрь головой вниз и задними ногами вверх. В этом невероятном положении он оказался обездвижимым на несколько минут, пока президент не принял решения: из-за невозможности извлечь его оттуда убить животное выстрелом в голову.
Мы, туристическая группа из двадцати человек, присутствуя на подобной расправе, инстинктивно поднялись со своих мест и в знак протеста молча покинули арену, несмотря на возражения испанцев, с которыми мы уже успели подружиться.
Вокруг арены кипит коммерческая жизнь. Туристам предлагаются разнообразные сувениры, связанные с корридой. Ноздри щекочет запах сладостей. В воздухе уловима атмосфера праздника, как случается в День Весны или Осени, или Мая, которые испанские города переживают в радостном возбуждении, среди смешения красок, фольклора и религии.
В эти дни на центральных улицах самых известных городов можно увидеть великолепные пары на лошадях. Мужчина - смуглый, с гордой осанкой, в черном облегающем костюме, широкополой шляпе на голове и в белоснежной кружевной рубашке. Женщина сидит позади своего кавалера, в красивом платье, часто белом в красный или других ярких тонов горошек, с широкой юбкой, которая покрывает заднюю часть лошади. Большой гребень, «пейнета», поддерживает на затылке копну курчавых волос, прикрытых роскошной мантильей, на лбу и щеках - завитки кокетливых локонов. Лошадь, начищенная до блеска, также участвует в параде и медленно шествует среди моря веселящихся людей.
В центре некоторых площадей поднялись, как по волшебству, большие деревянные помосты, многие из которых покрыты навесами, где в течение трех дней будут выступать танцоры, включая детей в национальных костюмах.
Танцы всех видов следуют один за другим, но преобладают очаровательное фламенко и зажигательное танго под аккомпанимент цыганских оркестров. Страстные голоса певцов, согласуясь с фигурами фламенко, прославляют природу, любовь и, конечно же, женщину. Многочисленные пары кружатся, обнявшись, на подиумах, время от времени резко разъединяясь под стук каблуков.
Около танцевальных площадок публика пробует блюда типичной испанской кухни, вдыхая разнообразие запахов, которые распространяются в вечернем воздухе. Повсюду шелуха из-под тыквенных семечек и жаренных орешков. Многие пробуют отличное мороженое. Залпом выпиваются бокалы красного андалузского вина и смакуются куски жареного мяса или рыбы на вертеле.
После десяти часов вечера дети в традиционных костюмах, устав, спят на руках у бабушек. Путешественник бродит ошарашенный, но как хороший обозреватель все заносит в копилку памяти, пока ближе к полуночи не взлетят в звездное небо огни великолепного фейерверка.
Находясь среди праздничной толпы, невозможно устоять перед обилием гастрономических деликатесов и не попробовать самые разнообразные блюда, включая знаменитую «паэйю» - похлебку из вареного риса с кусочками рыбы или мяса, готовящуюся в пикантном соусе помидора, которая является непременным атрибутом подобных праздников, если не гастрономической Испании в целом.
Лошади уже давно исчезли и вновь появятся с парами на спине ближе к четырем-пяти часам утра следующего дня, который возвещает занимающаяся заря. Площади кажутся белыми в неуверенном свете сумерек и покрыты невероятным количеством мусора. Кто-то сладко спит среди испарений алкоголя, растянувшись на стульях. Парочки влюбленных, тесно прижавшись друг к другу, пошатываясь, удаляются по направлению к дому, напевая что-то вполголоса и приветствуя туристов.
Вся Испания запечатлевается в памяти внимательного путешественника. Но одно из наиболее сильных впечатлений оставляет Мадрид, кажущийся сказочным городом, где мавританская и средневековая архитектура исторического центра соединяются в совершенной гармонии. Великолепный средиземноморский свет обливает церкви, монастыри и старинные постройки, погруженные в сосредоточенную тишину пустынных кварталов. Мадрид, Малага, Севилья, Барселона, Толедо помимо кружевной паутины своих улиц и переулков радуют глаз апельсиновыми деревьями. Их плоды несъедобны, но они краснеют даже зимой, а когда деревья стоят в цвету, невозможно не залюбоваться причудливыми лабиринтами их белоснежных лепестков.
Много цветов, особенно герань, украшают городские переулки и площади, где арабески пузатеньких железных решеток под окнами являются лучшим примером испанского декоративизма. Погружаясь в колдовскую атмосферу, ощущаешь радость от пребывания на чудесной земле Испании. Каждый дом дарит тебе улыбку, которая навсегда остается в чутком сердце путешественника.

Монмартр: холм, где цветут таланты
Неподалеку от знаменитой парижской площади Пигаль убегает вверх кривая улочка. Это рю Лепик, которая ведет к Монмартру, артистическому кварталу, где с начала XIX века вместе уживаются музыка, литература и живопись.
На площади Дю Тертр, являющейся своеобразным центром холма, собираются непризнанные художники, ищущие славы, которые прижились со своими рисунками и мольбертами среди чахлых деревцев ее небольшого пространства.
Бар «О Пишè дю Тертр» - одно из мест встреч этих неудачников, жаждущих человеческого тепла, а зимой также и физического, где перед стаканом абсента, кажется, исчезают все жизненные тревоги, знакомые тем, кто борется за выживание на том самом месте, где иные артисты стали основоположниками течения «импрессионизм».
Наполненный дымом бар увешан рисунками художников, которые таким образом оплачивают хозяину свой длинный открытый счет. Недостатка в картинах нет, и, подняв голову кверху, можно увидеть работы, подвешенные даже к потолку, повернутые вниз и закрепленные на крюках.
Многие артисты, как Мане, Сера, Моне, Тулуз-Лотрек, Ван Гог, Гоген, Матисс и другие, провели часть жизни в этом квартале, привлеченные его особым очарованием, где многочисленные художественные галереи источают запах лака и скипидара благодаря выставленным работам.
Короткая улица Норвэн, вошедшая в историю, украшена в отдалении величественными белыми куполами церкви Сакре-Кер. Нет художника, который бы не остался заворожен ею и не нарисовал бы ее. Об этом в 50-х годах свидетельствовала стена одного из зданий, целиком покрытая разноцветными мазками, которые оставляли пейзажисты, заканчивая свои работы.
Идущая параллельно улица Рустик приютила в своих мансардах и мастерских нищих художников, живущих богемной жизнью среди экстаза и отчаяния, бунтующего идеализма и человеческих страданий. По вечерам рассеянный свет ее фонарей, поднимаясь наверх, струится в окна мастерских мерцанием сумерек.
Старые букинистические магазины, втиснутые в узкие переулки, предлагают графические редкости - гравюры и тома, - которые, несмотря на высокие цены, имеют оживленный сбыт, и знатоки из разных стран мира часами копаются здесь в поисках редкостей, которые ускользнули от внимания других.
Поблизости находятся рестораны «Л’Апен Ажиль», «Мулен де ла Галлетт» и «Мулен Руж», которые вместе с «Мулен дю Раде» и «Ла Мер Катерин» оставили в истории искусства воспоминания о пороках и добродетелях их посетителей, о безудержных кутежах и невообразимых человеческих судьбах, прожитых среди непрекращающихся споров о ценностях искусства. А в общежитии «Бато Лавуар», бывшей фабрики пианино, находили приют художники без гроша в кармане, среди которых были Модильяни, Ван Донген и Пикассо. Последний именно здесь создал свою знаменитую картину «Авиньонские барышни», явившуюся поворотным моментом в живописи начала XX века.
Но эта оживленная артистическая жизнь почти совсем исчезла. На смену ей пришла другая, с менее глубокими ценностями, а потому более поверхностная, которая видит для себя единственную перспективу в экономическом доходе, используя наплыв туристов.
Нет больше Модильяни, окруженного женщинами, среди которых была и русская поэтесса Анна Ахматова, запечатленная на запоминающихся «ню». Не опрокидывает он абсент и не шокирует публику в элегических поисках внутренней поэзии. Нет больше Де Кирико, который из-за своей воинствующей самонадеянности получал тумаки от легко приходившего в раздражение Пикассо.
Настало время иных людей, наложивших на квартал свой отпечаток.
50-е годы Монмартра, если не считать Бернара Бюффе, не остались в истории искусства. Они не были отмечены плодотворностью изобразительной мысли, и потому сегодня этот квартал кажется потухшим.
Художники рассеялись среди старых зданий Монпарнаса и Латинского квартала, между бульварами Сен-Мишель и Распаль, между кафе «Ла Куполь» и «Прокоп», где Сартр и Симона де Бовуар, Преве и Греко, окруженные интеллектуалами 50-х годов, заложили основы литературного направления «экзистенциализм».
Кафе «Прокоп», где в конце XVIII века родилось мороженое благодаря гениальности палермитанина Прокопио Дей Колтелли, и сегодня остается местом встреч интеллектуалов многих стран мира, а также своеобразным культурным центром. В нем, как и в кафе «Ла Куполь», и в «Ротонде», Модильяни и другие художники в 20-х годах рисовали портреты скучающих буржуа в надежде заработать на жизнь.
Но несмотря на то, что художественные ценности Монмартра понизились, «холм мучеников» (именно так переводится название этого исторического квартала) по-прежнему сохраняет то особое очарование, с которым вряд ли могут поспорить другие европейские столицы.
Непросто описать его. Это нечто такое, что парит в воздухе, если мы умеем присматриваться к мельчайшим подробностям, к деталям этих ассиметричных переулков, где еще недавно виднелись большие рекламные плакаты на слепых стенах домов XIX века, а улицы вымощены темно-серыми булыжниками, запечатленными во многих фильмах 30-х годов. Все поражает здесь: старинные фонари и мансарды под синими крышами, увитые зеленым плющом дома, напоминающие о временах, когда здесь жили художники, уверенные в собственном таланте. Отчаяние и нужда в конце концов заставили многих из них отправляться на заре на огромный оптовый рынок «Ле Аль», который Эмиль Золя называл «чревом Парижа», и подбирать с земли остатки овощей, чтобы приготовить горячий суп. Теперь на его месте построен огромный коммерческий центр.
Каждый город имеет свой неповторимый запах. Париж и, в частности, Монмартр сосредоточили его в одной особенной характеристике, берущей начало в художественных галереях, в прокуренных ночных клубах, в барах и ресторанах, а также в старых антикварных магазинах и ремесленных мастерских.
Скажем два слова о том, почему это место получило название «холма мучеников». С 250 года н.э. здесь казнили первых христиан, поэтому за холмом на окраине города утвердилась репутация «парижской Голгофы». Здесь приняли смерть по приказу императора Деция в III веке первый епископ Парижа святой Дионисий и другие христиане, среди которых был святой Рустик, имя которого носит улица, идущая параллельно рю Норвэн.
В начале XIX века холм еще был покрыт прекрасными виноградниками, и здесь возвышалось около тридцати ветряных мельниц, которыми пользовались для молотьбы зерна и выжимки винограда. До наших дней дошли только две. «Мулен Руж» остается престижным кабаре. «Мулен де ла Галлетт», увековеченная многими художниками-импрессионистами, сегодня является известным рестораном, где знаменитая картина Огюста Ренуара напоминает о том славном времени, которое прошло здесь среди балов и музыки, контрдансов, вальсов и полек.
Две мельницы находятся под защитой парижского муниципалитета, и среди тихих улочек Монмартра, богатых историей, легко вообразить ту исчезнувшую эпоху, когда здесь жили выдающиеся артисты, сделавшие этот квартал знаменитым, которых нам хотелось бы повстречать.
Белоснежная церковь Сакре-Кер, построенная в начале XX века, главенствует над Парижем. С высоты Монмартра легко узнать наиболее известные памятники столицы мира. От церкви спускается лестница в несколько сотен ступенек, располагающаяся параллельно фуникулеру. Многие используют его для того, чтобы подняться к оживленному кварталу художников, который завораживает своими узкими улочками и художественными галереями.
Площадь Дю Тертр сегодня переполнена туристами. Здесь властно бросается в глаза многоцветие выставленных пейзажей, однако больно видеть, что сами художники выгнаны со своего исторического места и смещены на обочину, а центр площади целиком занят рестораном. Но стоит преодолеть это столпотворение в поисках чего-то неожиданного, как мы попадаем в лабиринт тихих улочек. Здесь можно услышать стук собственных шагов по мостовой, и перед нами неожиданно появляется увитый плющом трактир, в котором готовят турецкие, индийские, а также китайские или французские кушанья. Естественно, дело поставлено так, чтобы удовлетворить желания туристов вдохнуть воздух иной исторической эпохи. Сидя за столиком, за которым когда-то обедали знаменитости, можно выбрать блюда с громкими именами «а ля Тулуз» в память о художнике-карлике, бывшем достопримечательностью Монмартра, или «а ля Ренуар», или что-то в этом роде. Однако никто не поручится за то, что великие мастера предпочитали именно эту кухню.
Убегающая вверх узкая улочка Лепик вошла в историю искусства, поскольку здесь жили Шопен, Берлиоз, Лист, Ван Гог, Гоген. Жорж Мишель был первым художником, который поселился на Монмартре со своим многочисленным семейством в начале XIX века, когда холм представлял собой сельскую местность. За ним последовали Коро и Жерико, а также основатель фотографии Луи Дагерр, к которым присоединился Эжен Сю, автор знаменитого романа «Парижские тайны», а затем и многие другие, вплоть до Пикассо и Де Кирико. Монмартр выбрала своим пристанищем известная художница Сюзанна Валадон, мать не менее знаменитого Мориса Утрилло, оставившего многочисленные зарисовки квартала.
Незабываемо время, проведенное в Париже, но жить на Монмартре – это особое состояние души, где по-иному вдыхаешь воздух. У каждого человека есть город, навсегда запечатлевшийся в сердце, который время от времени возникает в снах или воспоминаниях. Он становится внутренним прибежищем в моменты неудач, где отдыхает душа.
В тишине переулков и улочек Монмартра доносятся из окон жалобные звуки рояля. Великолепны его летние закаты, когда горизонтальные полосы неба, переливаясь от нежно-голубого до огненно-красного, ложатся на распростершийся внизу город, окрашивая его здания в нежные тона.
Персонажи, населявшие Монмартр в 50-х годах, были многочисленны и фантастичны. Свои причуды они выставляли напоказ, благо этот артистический квартал всегда был известен своей экстравагантностью. Среди прохожих выделялась фигура во фраке и цилиндре. Погруженный в свои мысли, новоявленный маэстро никого не удостаивал взглядом. Вслед за ним появлялась художница, носившая платье, напоминавшее то, в котором выступала знаменитая танцовщица Гулю, прославленная аристократическим Тулуз-Лотреком. Другая дама запоминалась черной лоснящейся шубкой, беретиком и черными сетчатыми чулками на ногах. Был еще американский художник неопределенных занятий в костюме ковбоя. У всех были папки с рисунками под мышкой, которые они показывали владельцам галерей и прохожим.
Монмартр поражал своей оригинальностью, почти как цирк Барнума, а его художники и ремесленники умели сохранять удивительную внутреннюю свободу и независимость мышления.
Ночные заведения были тесны и многочисленны. Достаточно было рояля, чтобы собрать вокруг толпу путешественников, жаждущих вкусить парижской атмосферы. Многие из этих заведений гордились на афишах при входе престижными именами… никогда не слышанными, однако артисты честно отрабатывали то, что желал увидеть посетитель. На эстраде появлялся непотопляемый «жиголо» вместе со своей партнершей в черной кожаной юбке с разрезом до бедра и шелковым шарфиком на шее (они напоминали знаменитого танцора XIX века Валентина Бескостного и его партнерш), которые исполняли меланхолические «шансон», а ближе к четырем часам утра, когда публика расходилась, сцена подчас становилась пристанищем на ночь бездомному художнику, не имевшему средств, чтобы снять комнату.
Была во всем этом атмосфера ушедших времен, вызывавшая в памяти Марлен Дитрих в фильме «Голубой ангел» Штенберга или Жана Габена в фильме «Пепе ле Моко». Иные кварталы Парижа как будто являлись кадрами из фильмов 30-х годов в своей естественной и элегантной сценографии.
Пожалуй, это единственное, что напоминало о том времени, когда Монмартр считался греховным местом из-за ночных кутежей и разгула, проходивших в его многочисленных борделях.
Теперь его лавочки в стиле XIX века отреставрированы и охраняются как реликвии ушедшей эпохи, и городской муниципалитет своими указами защищает их фасад и убранство от каких-либо изменений. Перед некоторыми даже появляется фигура в костюме позапрошлого века, которая создает им рекламу.
Абсент, ликер прошлого века, потребляемый без меры великими художниками, и сегодня пользуется спросом. Его разбавляют в небольшом количестве воды, поэтому можно на собственном опыте пережить те чувственные наслаждения, которые характеризовали богему Монмартра, увековеченную многими писателями и художниками. Вспомним знаменитую «Любительницу абсента» Пикассо.
Память Монмартра выгравирована на его камнях и на тротуарах его узких улочек, где остались еще старые переплетные мастерские, реставрирующие старинные тома и другие произведения искусства. Но реальность сегодня иная. Еще одна страница в истории холма художников перевернута, эпоха великих артистов ушла безвозвратно. В наши дни Монмартр осаждаем огромным количеством туристов, и летом его улицы напоминают кишащий муравейник. Многие приезжают сюда, чтобы своими глазами увидеть те места, которые были запечатлены в живописи, литературе и кино. Но столпотворение и невероятное количество магазинов вокруг церкви Сакре-Кер убивает любую память в прошлом.
Монмартр защищен парижским муниципалитетом от транспорта. Сюда могут въезжать на личных автомобилях только жители квартала, и благодаря этому здесь нет шума хаотичного города, молчаливые улочки дарят наслаждение.
Другой поразительной особенностью «бютт Монмартр», как называют этот район, является сохранившийся до наших дней виноградник, где ежегодно в первую субботу октября начинается сбор урожая. Именно так! В центре одной из крупнейших европейских столиц совершается этот древний и несколько архаический ритуал как воспоминание о крестьянах, которые раньше трудились на холме. Это настоящий праздник. Вся улица закрывается для транспорта, и на ней располагается небольшой оркестр, под звуки которого туристы принимают участие в сборе и выжимке винограда, надевая старые башмаки.
Из этих виноградных гроздей получается отличное темно-красное Пинò. Не чудо ли, что в огромном и шумном Париже сохранился поэтический ритуал бога Вакха?
В начале 60-х годов на Монмартре появились два новых музея. Один из них посвящен истории квартала, а другой рассказывает о Сальваторе Дали. В первом воссоздана история Монмартра через многочисленные воспоминания, автографы знаменитых художников, пейзажи начала XIX века и серию огромных пожелтевших афиш Тулуз-Лотрека. Здесь сохранился металлический прилавок и убранство знаменитого кафе «Абревуар», которое посещали в прошлом известные личности.
Музей Сальватора Дали, находящийся неподалеку, расположен в подземелье и наполнен работами великого испанского художника, которыми можно любоваться, слушая голос маэстро, звучащий приглушенно. Один из залов соседствует с остатками внутренней части апсиды церкви XIV века, которая когда-то возвышалась на этом месте.
Монмартр – холм искусства и любви, но он также вошел в историю церкви благодаря тому факту, что в XVI веке святой Иньяцио ди Лойола, уединившись с шестью последователями для молитвы, основал здесь орден иезуитов.


Рисунок Людмилы Кухарук